– Мать честная!
Мирен вернулась в столовую с тарелками:
– Вы тут о чем?
– Ни о чем.
Ни о чем? Напряжение сгустилось. Еще немного, и воздух треснет. Но тут на столе появился заварной крем, чему шумно обрадовались дети, и Хошиан очень кстати дал каждому из внуков по двадцать дуро. Мир, спокойствие и десерт. Потом дед едва не совершил страшную оплошность. Какую? Машинально схватил дистанционное управление. И уже направил его в сторону телевизора, так что на экране немедленно появились бы и Рентерия, и бомба, и погибший в районе Капучинос мужчина. Аранча вовремя успела толкнуть отца под столом ногой. Но кажется, Мирен это заметила. Или еще раньше заподозрила тайный сговор между Хошианом и дочерью?
Короче, изведя себя подозрениями, она отправилась на кухню мыть посуду и, пока была там одна, вдруг под каким-то надуманным предлогом позвала Эндику, шестилетнего малыша. Тут-то воздух и взорвался. Мирен вознамерилась выпытать у ребенка, почему отец не явился вместе с ними на обед. И мальчик, не получивший нужных наставлений, которые помогли бы ему перехитрить бабку, рассказал ей правду. Со своей детской точки зрения, но правду. И кроме всего прочего, он еще сказал:
– Злые люди убили друга моего папы.
– И поэтому он с вами не приехал?
– Он все утро сидел и плакал.
– Да разве мужчине положено так сильно плакать?
Эта реплика не понравилась Эндике, и он, вернувшись в столовую, передал весь разговор Аранче. Хошиана словно что-то кольнуло. Он попытался удержать дочку, схватив ее за руку, но старческой, артрозной руке не хватило ловкости. Аранча резко/гневно вскочила из-за стола, решительно прошествовала на кухню, и там произошло то, что в общем-то не могло не произойти.
– Послушай, что ты сказала ребенку?
– А вы сами, что вы ему сказали про злых людей?
У обеих были искаженные бешенством лица, злые глаза, а с губ срывались слова, больше похожие на выстрелы…
Аранча, уже не сдерживаясь, с вызовом заговорила на испанском:
– Я только чудом не потеряла сегодня ребенка и не осталась вдовой. Мои муж и сын прошли рядом с бомбой за полминуты до взрыва.
– Мы не сражаемся с невинными.
– Ах, значит, и ты тоже сражаешься? Может, я должна поздравить тебя от всей души с тем, что случилось утром?
– Этот член муниципального совета, друг твоего мужа, был из Народной партии.
– Ты что, совсем спятила? Прежде всего он был хорошим человеком, отцом семейства, а еще он имел право защищать собственные принципы.
– Угнетателем он был, вот кем. И хочу тебе напомнить, что у тебя брат заживо гниет в испанской тюрьме по вине таких вот хороших людей, каким был тот.
– А твой сынок, которым ты сильно гордишься, совершил, как было доказано, много кровавых преступлений. Потому и сидит в тюрьме, потому что он террорист. Могу повторить еще и еще: он террорист и сидит за это, а не за то, что предпочитает говорить на баскском языке, как ты однажды сообщила Эндике. Лгунья, настоящая лгунья, вот ты кто.
– Какое право ты имеешь судить о моем сыне, настоящем борце, который жизнью рисковал ради свободы басков?
– А ты сходи в дома к родственникам жертв твоего сына – и поговори с ними, объясни им все это. Вряд ли ты посмеешь посмотреть им в глаза.
– Все они друзья твоего мужа. Вот пусть он к ним и идет.
– У моего мужа есть имя, почему ты никогда не называешь его по имени? Губы жжет? Наверное, для тебя и он тоже угнетатель.
– Во всяком случае, он не баск.
– Он здесь родился раньше, чем я.
– Он Эрнандес Каррисо и не говорит на эускера. Тоже мне баск…
На этом Аранча сочла разговор законченным. Она натолкнулась на Хошиана, который слушал их перебранку, стоя в дверном проеме, грустно сдвинув брови и не рискуя вмешаться.
– Пусти меня, aita. Уж не знаю, как ты выдержал столько лет рядом с этой.
– Дочка, не уходи.
Аранча позвала детей, схватила свои туфли, чтобы обуть их на лестничной площадке или даже на улице (а мне уже все равно), и, не сказав больше ни слова, не простившись, вывела/вытолкнула сына и дочь из квартиры. Мирен осталась на кухне. Она хранила злобное, непрошибаемое молчание, а Хошиан, спотыкаясь от горя, попытался удержать дочь и внуков:
– Не уходите, ну пожалуйста, не уходите.
Ничего не помогло. Пять лет Аранча не разговаривала с матерью.
90. Страх
В те времена велосипедные шлемы мало кто носил. Какие там шлемы! Ну, может, какой-нибудь придурок, изображающий из себя профи, мог нацепить мотоциклетный шлем – вот и все. Поэтому Хосе Мари с приятелями надевали шапки, темные очки и велосипедные костюмы – и были уверены, что никто их не узнает. Хосе Мари как-то раз рискнул проехать в таком виде через весь поселок, с опаской посматривая по сторонам. Накануне Пачо подзуживал его: