Раз-два – и он разорвал листок. “Она хорошая женщина”. Вот вам, съешьте. Но много ли толку от того, что он поспешил избавиться даже от клочков, если теперь он все равно знал содержание письма. “Пишет тебе Биттори. Ты, наверное, помнишь…” Даже через неделю в голове у него постоянно всплывали тщательно выписанные ею строки. Мало того, эти строки даже обрели голос. Голос жены Чато, каким он ее голос помнил. Теперь он слышал голос Биттори постоянно. В столовой, во дворе, ночью в постели, дожидаясь, пока его сморит сон. Наваждение. Призрак, который его повсюду преследовал. Иногда он видел себя таким, каким был давным-давно, – стоит у входа в “Пагоэту”, облизывает лимонный или апельсиновый шарик, который им всем, ему и брату с сестрой, а также своим детям купил Чато. Тогда они еще были маленькими, улица залита солнцем, люди одеты по-воскресному. И бой церковных колоколов. И запах, доносившийся из бара, – запах жаренных на решетке креветок, запах сигар и сигарет.
Прошло какое-то время, и ему уже осточертели и воображаемые замороженные шарики, и запах креветок – там, в неподконтрольной глубине его сознания. И он сказал себе: ответь ей, напиши любую чушь, чтобы избавиться от наваждения. Пусть знает, что ты в такие игры играть не намерен. Он тотчас сел и написал ответ в самом непримиримом и враждебном тоне. Очень коротко – четыре строчки. Что он ни в чем не раскаивается, что мечтает о независимой, социалистической Стране басков, где все будут говорить на родном языке, что он по-прежнему считает себя бойцом ЭТА и больше ни на какие ее письма отвечать не будет. Потом сочинил открытку сестре и отдал оба конверта, чтобы их проверили, прежде чем отправят по назначению, – или пусть засунут себе в задницу, или сожрут, обмазав томатным соусом.
Хосе Мари продолжал сопротивляться. Другие узники, бывшие члены ЭТА, все чаще сдавали позиции, и он тяжело это переживал. Даже сам Пакито, провались он пропадом. А ведь именно Пакито дал ему первый пистолет и сказал: убивай всех, кого только сумеешь. Пакито, который, когда все мы объявляли голодовку, втихаря ел в своей камере. И Потрос, и Арроспиде, и Хосу де Мондрагон, и Идойя Лопес. Исключили их из организации или не исключили? Какое это имеет значение, если тебя выгоняют на берег из севшего на мель корабля? Его самого где-то с год назад тоже спрашивали – и не в первый раз, – поставит он или нет свою подпись под письмом, где сорок пять узников объявляют, что отказываются от насилия и просят прощения у своих жертв. Как дети, которые раскаиваются в совершенной шалости. Раскаиваются – именно сейчас? А главное – зачем? И по-настоящему ли раскаиваются? Вряд ли. Им хочется одного – вернуться домой. Предатели. Слабаки. Эгоисты. Тогда ради чего все мы жертвовали собой? Все псу под хвост. Он уже давно раздумывал над этим. На самом деле уже много лет раздумывал – всякий раз, когда видел во время свиданий свою мать постаревшей, сильно сдавшей, или когда узнал о том, что случилось с сестрой, или когда вспоминал племянников и понимал, что совсем их не знает и не может поиграть с ними, или когда до него доходили слухи, что отец превратился в изъеденного тоской никчемного старика. По его вине? Не исключено. А государство стало сильнее, чем было когда-либо прежде. Осмелевший враг призывает нас к ответу. Организация отказывается от борьбы, а нас, заключенных, отшвыривает прочь как ненужное тряпье. Внезапно на него накатили ярость/отчаяние, отвращение/горечь, и он шарахнул кулаком по стене, да с такой силой, что до крови ободрал костяшки пальцев, а потом долго плакал в одиночестве своей камеры – сначала молча, упершись руками в стену, как во время обыска, потом, не меняя позы, зарыдал в полный голос, стоило ему вспомнить про замороженные апельсиновые и лимонные шарики из далекого детства. Его наверняка слышали снаружи, но ему это было безразлично. Ему все было безразлично.
Следующим утром он сел писать письмо на тетрадном листе в клеточку:
Биттори,
забудь мое прежнее письмо. Я написал его по злобе. Такое со мной порой случается. Сейчас я спокоен. Буду короток. Это не я выстрелил в твоего мужа. Неважно, кто это сделал, потому что твой муж стал для ЭТА объектом. Время нельзя повернуть вспять. Я был бы рад, если бы этого не случилось. Просить прощения трудно. Я еще недостаточно созрел для такого шага. По правде сказать, я вступил в ЭТА не для того, чтобы стать злодеем. Я защищал некие идеи. Беда в том, что я слишком любил свой народ. И неужели теперь должен раскаяться в этом? Больше мне нечего сказать. Прошу тебя впредь не писать мне. И еще прошу не искать встречи с моей семьей.