Биттори:
– Я свое горе выставлять напоказ не собираюсь. А вы поступайте как знаете.
Именно Нерее пришло в голову сравнить это с тлеющими у них в душе углями:
– И каждый должен сам выбрать способ, который поможет постепенно эти угли остудить.
А мать добавила: если на угли подует ветер, пламя разгорится снова. На самом деле каждый из них троих, хоть они и не признавались в том друг другу, после очередного теракта с новой силой чувствовал внутренний ожог.
Однако, как правило, этой темы в своих разговорах они не касались. И старались, словно подчиняясь негласному договору, оставлять без комментариев преступления ЭТА. Зато нередко говорили про Чато, хотя в основном не про его убийство. Они любили вспоминать – весело, с улыбками, – каким он был упрямым, какие большие у него были уши, каким он был добрым. И Биттори время от времени просила сына и дочь не забывать отца. А еще никто из них троих не хотел прожить остаток жизни, чувствуя себя в первую очередь жертвой и только жертвой. Утром – жертва, днем – жертва, вечером – жертва.
Шавьер:
– Хотя вы не станете отрицать, что мы все-таки жертвы.
Биттори, опустив половник в кастрюлю:
– Да, только давайте наконец займемся обедом, не то суп совсем остынет.
Один за другим проходили годы, проходили дожди, одна за другой взрывались бомбы, гремели выстрелы. Наступил новый век, и как-то раз, ноябрьским утром, Шавьер узнал из газеты, что в Сан-Себастьяне намечено провести Дни, посвященные жертвам терроризма, – в знак протеста против террора. Организацию взяла на себя Ассоциация жертв терроризма Страны басков. Но Шавьер участвовать в Днях не собирался, он никогда не посещал такого рода мероприятия, так как боялся/знал, что потом совсем раскиснет и долго будет бродить в полном мраке по лабиринту своих мыслей.
Между тем он обнаружил в списке предполагаемых участников имя судьи, который вел дело об убийстве их отца, и стал над этим раздумывать, и почувствовал любопытство, и в голову ему пришло, что было бы интересно послушать судью, оставаясь простым зрителем. В конце концов, никто меня там не знает, прошло уже много лет, и я могу выбрать место подальше от стола, за которым будут сидеть выступающие.
Еще и за час до начала встречи Шавьер продолжал колебаться: его одолевали страх, сомнения и мучительная тревога, от которой он попытался избавиться с помощью таблетки. Из дому он вышел, так окончательно и не решив, в каком направлении двинется. Небо уже почернело, улицы были забиты машинами. Он зашагал, предоставив собственным ногам право выбрать путь. И ноги – после довольно долгих блужданий – привели его к главному входу в гостиницу “Мария Кристина”, где в одном из залов первого этажа будут по очереди выступать судья, писатель и другие участники встречи – каждый в течение нескольких минут.
Итак, ноги решили этот вопрос за меня. Шавьер с сильно бьющимся сердцем зашел сначала в бар “Танжер”, расположенный поблизости, и выпил порцию коньку, следом вторую. Зачем? Ну, чтобы успокоить нервы. Чтобы набраться храбрости. Узнает меня кто-нибудь или нет? Чтобы потянуть время и дождаться начала, когда внимание присутствующих будет приковано к сцене.
Он сел поближе к одной из дверей – в предпоследнем ряду среди незнакомых ему людей. Впереди – спины и затылки, однако немало и свободных мест. Сколько людей собралось здесь, человек сорок – пятьдесят? Не больше. У задней стены стол с микрофонами, за столом сидят главные участники. Но судьи среди них нет. Кто-то закончил свое выступление и передал слово писателю, раздались вялые, дежурные аплодисменты. Писатель поздоровался с публикой, поблагодарил за приглашение. А потом сказал, что:
– Бывает, книга зреет внутри у человека на протяжении долгих лет, дожидаясь подходящего случая, чтобы быть написанной. Моя книга, о которой я хочу сегодня вам рассказать, именно из таких. Изначальная идея…
Стараясь остаться незамеченным, Шавьер разглядывал присутствующих и пытался понять, кто есть кто. Но так как он смотрел сзади, задача оказалась нелегкой. К тому же он лично не был знаком ни с одной жертвой ЭТА, как и с родственниками жертв. Он знал тех, кого знали абсолютно все, часто видя на экране телевизора или на фотографиях в газетах.
– И то, что я поставил перед собой подобную цель – составить с помощью литературного вымысла свидетельство об ужасах, которые творила здесь банда террористов, в моем случае объяснялось двумя причинами. С одной стороны, это солидарность с жертвами террористов. С другой – безусловное неприятие насилия и любых агрессивных действий, направленных против правового государства.