Потом писатель задал себе вопрос: почему сам в юности он не присоединился к ЭТА? Казалось, все присутствующие в зале от неожиданности затаили дыхание.
– В конце концов, я ведь тоже был баскским парнем и, как многие и многие молодые ребята того времени, испытывал на себе действие пропаганды, а она оправдывала и терроризм, и питающие его идеи. Знаете, я много раздумывал над этим и вроде бы нашел ответ.
Там, впереди, в первом ряду, зарезервированном для приглашенных, сидел судья, ожидая, когда наступит его черед взять в руки микрофон. Судью было легко узнать по лысой, словно отполированной голове. К тому же как раз в те дни он вел какое-то важное – не помню, какое именно, – дело, и поэтому его портрет часто появлялся то в газетах, то на экране телевизора. Насколько было известно Шавьеру, судья уже не был членом Верховного суда.
– Короче, я писал, чтобы выразить свой протест против того, что одни люди причиняют страдания другим, я пытался показать, в чем именно заключались эти страдания и, само собой разумеется, кто их причинял и какие физические и психические последствия вызывали они у выживших.
Тут где-то в третьем или четвертом ряду женщина, на которую Шавьер обратил внимание, немного повернула голову, и он узнал этот профиль.
– А еще я хотел выразить свой протест против преступлений, совершаемых во имя тех или иных политических идей, во имя родины, когда кучка вооруженных людей при постыдной поддержке определенной части общества решает, кто для этой родины свой, а кто должен покинуть ее или вообще исчезнуть. Я писал без ненависти – против риторики ненависти и против забывчивости, на которую сильно рассчитывают те, кто старается придумать такую историю, какая будет служить их планам и их тоталитарным убеждениям.
Шавьер еще не был до конца уверен. Другая женщина, в бежевом шерстяном берете, сидевшая сзади, за той, на которую он смотрел, мешала ему разглядеть ее как следует. Да, конечно, лицо знакомое. Ну да, разумеется, это сестра Грегорио Ордоньеса. Как же ее зовут? Мария Ордоньес, Эстер Ордоньес, Майте Ордоньес… Он никак не мог вспомнить, как зовут женщину на самом деле. И вдруг: Консуэло Ордоньес. Черт, надо же, ведь с каким трудом всплыло в памяти.
– А еще я написал эту книгу, потому что хотел предложить близким мне людям что-то позитивное – и показать, как много доброго несут в себе литература и искусство, иными словами, как много доброго и благородного несет в себе человек. Показать, с каким достоинством ведут себя жертвы ЭТА – как отдельные личности, а не как некое статистическое целое, где теряется имя каждой из жертв, теряются конкретные лица и неповторимые черты.
Да, вот именно этого и не желает моя мать: чтобы ее страдание и страдание ее детей послужили материалом для какого-нибудь писателя, который сочинит об этом книгу, или для режиссера, который снимет об этом фильм, а потом им станут аплодировать, они получат премии, в то время как мы по-прежнему будем нести свой крест, будем продолжать жить внутри своей трагедии.
– Я старался избежать двух ошибок, которые представляют главную опасность для тех, кто берется за тему такого рода: с одной стороны, не впадать в патетику и сентиментальность, а с другой – не поддаться соблазну делать остановки в повествовании, чтобы напрямую изложить свою политическую позицию. Ведь для этого, на мой взгляд, существуют интервью, газетные статьи или встречи вроде нынешней.
Во втором ряду с краю – рыжая шевелюра. Шавьер узнал Кристину Куэсту, чьего отца убили, как и его собственного. Это была, вне всякого сомнения, она. А слева от нее – Кати Ромеро, вдова сержанта муниципальной полиции Сан-Себастьяна, того самого – не знаю, где-то я об этом читал, – который хотел очистить полицию от сотрудников, работающих на ЭТА, и, естественно, в конце концов террористы выпустили в него пару пуль.
– Я хотел ответить в своей книге на конкретные вопросы. Как в душе переживают свое горе те, кто потерял отца, мужа или брата? Как выстраивают свою жизнь после совершенного ЭТА преступления вдовы, сироты, покалеченные люди?
Писатель говорил спокойно. Шавьер верил в его благие намерения, однако не верил, будто что-то может всерьез перемениться только потому, что кто-то напишет книгу. Как ему казалось, до сего дня баскские писатели мало внимания уделяли жертвам терроризма. Куда больший интерес вызывали палачи и убийцы, их внутренний мир, потаенные чувства и так далее. Кроме того, терроризм ЭТА трудно использовать для атаки на правых. Для этого куда выгоднее тема гражданской войны.