Биттори несла в сумке кусок пластика и платок, правда непонятно зачем. Не стану же я садиться на залитую водой плиту?
– Чато, Чатито, ты меня слышишь? Дождь такой же, как и в тот день, когда тебя убили. Но сегодня я принесла тебе новости.
И она рассказала ему, стоя под зонтом у края могилы, что без Аранчи, без ее доброго посредничества, она, Биттори, не сумела бы замкнуть этот круг. Аранча смягчила сердце террориста, уговорила сделать нужный шаг. И он его сделал. Зачем это было нужно Аранче? Затем, что она его любит. Он ее брат, и я это понимаю. Она не оправдывает того, что он натворил. Напротив, судит его очень сурово, не миндальничая. Но он ее брат. Она пытается всеми средствами помочь ему освободиться от себя самого, вырваться из чудовищного прошлого. И когда Аранча узнала о муках совести, которые он испытывает в тюремной камере, она написала мне на своем айпэде: “Что-то в душе у него меняется. Он много думает. Это хороший признак”.
Но Хосе Мари испытывал еще и страх.
– И знаешь, что ему пришло в голову?
Послать Биттори нечто символическое, вместо того чтобы напрямую попросить прощения. Наверное, он очень одинок, этот парень. Нет, конечно, он уже давно стал взрослым мужчиной, ведь раньше Хосе Мари вообще ни о чем не думал, а сейчас, судя по всему, думает слишком много. Аранча сразу написала брату, что предложенный им вариант Биттори наверняка не понравится.
– И разумеется, он мне не понравился. Дело было пару недель назад. Прости, что я за все это время ни разу не смогла тебя навестить. На беду, пока накапливались всякого рода новости, мне приходилось еще и бороться с болью, и я просто не добралась бы до кладбища.
Хосе Мари собрался послать ей что-то. Что именно? Она понятия не имеет. Что-то, что может поместиться в конверте. Фотографию, рисунок… Иными словами, он послал бы это что-то в знак того, что просит у нее прощения.
– Тогда я сказала Аранче, что в такие игры не играю, мне не до головоломок. И в ответ она написала на айпэде, что на моем месте тоже не согласилась бы. А причина в том, что этот дурень боится: а вдруг он пришлет мне письмо с просьбой о прощении, а я со всех ног помчусь показывать письмо журналистам. Вот ведь, взбредет такое в голову! Крыша у него, видать, совсем поехала за те годы, что он просидел в тюрьме. У меня и мысли ни разу не возникло, что можно хоть о чем-то говорить с журналистами. Только этого нам и не хватало – засветиться в газетах, а еще – чтобы они лезли ко мне домой, фотографировали и засыпали вопросами.
Короче, Биттори ответила “нет”. Вскоре Аранча спросила, может ли она твердо обещать, что вся история останется в тайне. Биттори обещала, правда, слегка обиделась, что кто-то ставит под сомнение ее честность. И вот вчера утром пришло письмо.
– Хочешь прочитаю?
И она прочитала (хотя знала его почти наизусть):
Kaixo, Биттори!
По совету сестры я решил написать тебе. Я не привык много говорить, поэтому сразу беру быка за рога. Я прошу у вас прощения – у тебя и у твоих детей. Мне горько, что все так обернулось. Если бы у меня была возможность повернуть время вспять, я бы это сделал. Но нет такой возможности. А жаль. Может, ты меня простишь. Свою кару я несу.
Желаю тебе всего самого лучшего.
Дождь падал на могилы, на асфальтовую дорожку, на темные деревья по краям дорожки. Мокрые могильные плиты и свежий запах тишины. Над городом и дальше – над горами и далеким морем растянулись тяжелые тучи. На всем кладбище не было видно ни одной человеческой фигуры.
– Хоть ты-то меня понимаешь? Мне были очень нужны эти его слова. Моя причуда. Скоро я встречусь с тобой, Чато. Зато теперь знаю, что уйду спокойно. А ты тем временем погрей мне место в могиле, как раньше согревал постель. Ладно, пока я тебя оставлю, меня ждет Шавьер. Дети знают, что, как только представится такая возможность, они должны будут перенести наш с тобой прах в поселок. В этом отношении ты можешь быть спокоен. И будем надеяться, в день моих похорон такого дождя, как сегодня, не случится. Чтобы не вымокли те, кто придет проводить меня в последний путь. И цветы тоже.
Шавьер вышел из машины, чтобы, помахав руками, дать ей знать, что ждет ее здесь, метрах в тридцати от ворот. Дождь так и не утих. А теперь куда? Никуда, домой.
– Привет тебе от отца.
– Тебе нравится разговаривать вот так, в одиночестве, да?
– Меня это утешает. А главное, вокруг нет людей и никто моих слов не слышит. Так что, если ты ненароком решил, что я рехнулась, можешь успокоиться.