– Я ничего такого не говорил.
– Да, пока не забыла. Чато спрашивает, когда ты наконец женишься. Он считает, что давно пора.
В машине повисло молчание. Они стояли перед красным сигналом светофора на туманно-серой улице. Шавьер обернулся и посмотрел на мать:
– Вот теперь мне и вправду кажется, что ты рехнулась.
Загорелся зеленый свет, и Биттори расхохоталась.
124. Промокла до костей
Ненастный день. Дома у Мирен обычные послеобеденные дела. Она только что закончила мыть посуду, повесила на крючок за дверью фартук и высунулась в кухонное окно, чтобы проверить, не утих ли дождь. Настоящий потоп. И, войдя в гостиную, Мирен сказала дочери: сегодня с прогулкой у тебя ничего не получится:
– Надо небось позвонить Селесте, чтобы зря сюда не тащилась.
Сонный, молчаливый Хошиан остался на кухне и вытирал посуду. Аранча, не обращая внимания на то, что говорит мать, стучала по клавишам своего айпэда.
– Ну, и что ты там все пишешь?
Дочь повернула в ее сторону экран: “Ты должна кое-что узнать, хотя это причинит тебе боль”.
Мирен с опаской:
– Если дело связано с этой Чокнутой, лучше ничего мне не говори. От тебя чего угодно можно ожидать, не хватает только, чтобы в один прекрасный день ты привела ее сюда.
Сердитый палец застучал по клавишам быстрее: “В этом доме ты одна ничего не знаешь”.
– Чего это я не знаю? О чем ты? Может, хватит комедию-то ломать?
“Хосе Мари попросил у нее прощения”.
– Эй, Хошиан, ты знал об этом?
Голос Хошиана из кухни:
– О чем?
– Не валяй дурака. О письме Хосе Мари.
– Ну знал. Мне рассказала Аранча еще перед обедом.
– И какого черта ты молчал?
– Какая разница? Вот она сейчас взяла и тебе все сообщила.
Ах, Мирен, Мирен, вот уж такого ты никак не могла ожидать, – ворчала – ругалась? – она сквозь зубы. Потому что такого просто не может быть, ни за что не поверю. Эти недоумки что-то не так поняли.
– Я была у него десять дней назад. Он и словом ни о каком письме не обмолвился.
На церковной колокольне серо и печально пробило три часа дня. Тук-тук-тук – отбивал раздраженный палец Аранчи по клавишам айпэда, лежавшего у нее на коленях. “Он просто не решается признаться тебе. Он тебя боится”.
Устав все время тянуть шею и предвидя новые откровения, Мирен пододвинула свой стул поближе к инвалидному креслу. Теперь она с самым серьезным видом ждала: пусть Аранча расскажет ей все. В тоне ее не слышалось больше ни злобы, ни желчности. Правда, лицо напряглось и выражало обиду. На экране одно за другим появлялись слова, и каждое новое еще больше ранило Мирен.
“Он просит у нее в этом письме прощения. Биттори прочитала мне его сегодня утром”.
– А вдруг она сама его себе написала, тогда как? Все знают, что она сумасшедшая.
“Я узнала почерк Хосе Мари. Мой брат – не единственный в нашей семье, попросивший у нее прощения”.
– А кто еще?
“А это ты спроси на кухне”.
– Эй, Хошиан, поди-ка сюда. Давай признавайся, что вы там творили за моей спиной.
Хошиан вошел в гостиную, вытирая мокрые руки о свитер. Не повышая тона, он коротко и ясно все объяснил, после чего отправился вздремнуть.
Мирен дочери:
– Что-нибудь еще?
“Это все”.
Чуть позже муж лежал в постели, а дочка, лишенная способности говорить, смотрела новости по телевизору, поэтому Мирен не пришлось ничего им объяснять. И не услышала никаких “куда ты собралась?”, никаких “до свидания”, ничего не услышала. Чтобы не заходить в спальню – а вдруг Хошиан проснется? – она выскочила на улицу в чем была. При этом дверь за ней лишь очень осторожно и скорбно щелкнула – ничего общего с обычным сердитым стуком.
Куда она шла? Дождь лил как из ведра. Совсем как в тот день, когда убили этого. Но ведь раз его убили, значит, было за что. И насколько мне известно, мой сын тут ни при чем. Непонятно, за что он должен просить у нее прощения. Перейдя улицу, Мирен досадливо прищелкнула языком. Надо было взять зонтик, но теперь уж я возвращаться не стану. Она чувствовала себя преданной, жертвой семейной интриги, и, само собой, сейчас ей казалось, что дождевые струи попадают только на нее одну.
Мясная лавка была закрыта. Ничего удивительного – еще нет четырех. Она увидела свет внутри и вошла – не в первый раз – через дверь в подъезде. Уж Хуани-то меня поймет. Если не она, то кто? Глухой полумрак пах жиром, мясом, колбасой. Соседи, видать, к этому уже успели привыкнуть. Она позвонила, звонок прозвучал пронзительно и почему-то противно. Вот сейчас откроется дверь и на пороге появится Хуани, готовая выслушать потоки ее жалоб, ведь Мирен надо во что бы то ни стало выплеснуть все наружу, излить душу.