Биттори обнаружила на дне кофейника остатки вчерашнего кофе. И подумала, что если добавить немного молока и воды из-под крана, то на чашку хватит. Подогретый кофе и кусочек черствого хлеба – вот и весь ее завтрак. Убравшись в комнате и приведя в порядок себя саму, Биттори занялась кошачьими принадлежностями – засунула их в полиэтиленовый пакет. За один раз вынести все ей не удалось. Сначала выбросила в контейнер первую порцию, потом вторую. И снова поднялась в квартиру, чтобы прихватить сумку и судок, куда положила порцию вареного мяса с картошкой, перцем и томатным соусом, потому что решила поесть в полдень у себя дома в поселке. Шагая по улице, она почувствовала себя как-то необычно. Болей не было, зато была усталость, и постоянно кружилась голова. Поэтому, прежде чем дойти до автобуса, она несколько раз останавливалась, чтобы собраться с силами и отдышаться.
Селесте вошла в квартиру около девяти. У нее есть ключ. И ей нет нужды звонить в дверь. С годами она стала почти что членом этой семьи. Приходит, здоровается, подбадривает всех своей веселостью и сразу же берется за дело. Первая ее обязанность – душ для Аранчи. С тех пор как та научилась самостоятельно стоять, хотя и держась здоровой рукой за выступ на стене, справляться с этим было легче. Правда, Мирен и Селесте действуют до крайности осторожно. Одна держит Аранчу, вторая намыливает. Работа привычная. На все про все у них уходит не больше пяти минут. Потом они вдвоем же и вытирают ее. Пока они вытирали бледное, располневшее тело, Аранча вдруг произнесла: ama. Мирен быстро выключила фен. Наверное, ей послышалось. Фен слишком шумел, поэтому уверенности у нее не было. Но Аранча повторила то, что сказала раньше. Это был ее и не ее голос, каким он запомнился матери из прежних времен. Но в любом случае – голос. Вполне внятный. Селесте разохалась-разахалась и всплеснула руками. Мирен вспомнила, что в младенчестве Аранча первым тоже произнесла слово ama, во всяком случае раньше, чем aita.
Было десять часов с минутами, когда Биттори сошла с автобуса. Музыка. Откуда? Она играла где-то рядом. А еще от дома к дому тянулись бумажные гирлянды. Ну и что удивительного в том, что люди хотят жить своей обычной жизнью? Сначала Биттори направилась к себе. Надо было поскорее избавиться от судка с едой. На углу она натолкнулась на бродячий оркестр, музыканты толпились на том самом месте, где давным-давно ее муж получил четыре пули. “Ах, красавица, красавица…” Зеленые рубашки, белые брюки. У того, что держит в руках барабан, на лице сияет пьяненькая улыбка, и кажется, будто он нарочно колотит так, чтобы заглушить игру своих товарищей. Чтобы обойти их, Биттори пришлось спуститься с тротуара на дорогу. Из группы зрителей до нее донесся веселый голос: “Привет, Биттори!” Она поздоровалась, не останавливаясь. Быстро обернулась, но так и не поняла, кто с ней заговорил.
Мирен уже начала поторапливать Селесте. Она ждала воскресного звонка от Хосе Мари. Ей нравится быть дома одной во время разговора с сыном. Поэтому она просит Селесте увезти наконец Аранчу. Голубое утро, праздник на улицах. Ступайте, ступайте, повеселитесь. Наконец зазвонил телефон. Пять минут – столько позволено заключенному потратить на разговор. Эх, если бы звонить ему могла она сама! Но это запрещено. Мирен не стала скрывать от Хосе Мари своего радостного возбуждения: Аранча сказала ama, и очень внятно сказала, кто знает, а вдруг еще научится говорить. Мирен все никак не могла справиться с волнением, и Хосе Мари тоже растрогался, хотя, как обычно, держался при этом спокойно. Новости? Никаких. Нет, пожалуй, одна все-таки есть. Он поговорил с врачом и решил оперироваться по поводу своего геморроя. Нет больше мочи терпеть. А теперь, когда начались жаркие дни, он мучился невыносимо. Мирен вскользь упомянула про праздник в поселке, но без подробностей, чтобы потом сына не терзали грустные мысли. Зато Мирен еще раз повторила, что после душа Аранча сказала слово ama. На этом истекли пять минут.
В поселке у Биттори не было микроволновки. Она вывалила содержимое своего судка в старую-престарую кастрюльку – но ведь ею еще можно пользоваться, можно же! – и сказала себе: сейчас я выйду на улицу, а еду подогрею, когда вернусь. Кроме того, она наметила себе купить в булочной полбатона.