Вытаскиваю полуось. Для этого, по крайней мере, под машину ложиться не надо. Трогаемся. Скрежета нет. Подбрасываю «коксу». Вроде все нормально. Едем теперь на переднеприводном автомобиле. Как на какой-нибудь навороченной «десятке». А когда до Арамиля остается паршивый десяток километров, мой оптимист, до того напряженно молчавший, расслабляется, делает улыбку и говорит, с хитрецой заглядывая мне в глаза:
— Ну вот, и опять не на веревке. А ты боялся!
И его, в преддверии нашего скорого расставания опять тянет на разговор о том, что не сулит ни прибыли, ни банкротства.
— Слышь, Сань, а ты первого апреля над кем-нибудь пошутил?
— Нет. Вообще никогда не имел обыкновения.
— Что так? Ведь ты же, насколько я понимаю, не чужд юмора.
— По-моему, правильно понимаешь. Все, что я написал, не только грустно, но, надеюсь, и смешно. И уверен, что только так надо.
— Тогда — почему?
— Да как-то не приходят в этот день в голову стоящие шутки. Только всякая глупость и банальщина... Но главное, не устраивает меня одна вещь...
— Какая?
— А вот такая: день смеха выдумали профессионалы жанра. Они передернули карту, и я не понимаю, зачем. Ведь в народе и раньше, и сейчас этот день считается днем вранья. Над которым, конечно, можно посмеяться. Но чаще плачут. Потому что шутить необидно у нас мало кто умеет...
Может, дело в том, что мы живем в такой стране, где вранье по-особенному обыденно... И понадобился еще специальный день... Словом, я не люблю первое апреля...
— Нет, ты невозможный человек, — говорит Женя с нехарактерной для него печалью в голосе.
— Весьма вероятно...
Евгению Александровичу пятьдесят лет от роду. Он прожил сложную, путаную жизнь, которую не раз начинал с нуля, он абсолютно не похож на тех новых русских, которыми нас постоянно стращают по телевизору, он явно хочет потратить остаток жизни не только на зарабатывание и проматывание денег, а еще и на то, чтобы как можно больше понять про себя и окружающую действительность. У него, как и у меня, напряженные отношения с алкоголем, а точнее, в данный момент, вообще никаких отношений нет...
Да, пока не забыл: это ведь он, Женя, наш городской депутат предложил мне почетное гражданство. И будто бы у них в думе не он один считает совершенно уместным...
Но я отказался. Возможно — пока. Потому что, во-первых, не уверен, хватит ли сил до конца жизни соответствовать, а во-вторых, сразу представил, как бурно может отреагировать социум, когда вдруг узнает, что Сана Чуманов у него почетный гражданин. Это ведь может моментально остудить явно наметившуюся в последние годы теплоту наших с ним отношений.
Однако рано или поздно нашему начальству все равно придется прибить к моей облупленной хрущобе мемориальную доску. Так я только что сейчас придумал текст, а то ведь они, начальники, и пишут с ошибками, и без штампа не ступят ни шагу. Жаль только — надо было этот текст поставить эпиграфом, да чего уж теперь...
Вот: «Здесь жил, работал, пил водку, а также занимался прочими разнообразными делами, отчего в конце концов и помер малоизвестный русский писатель, но мужик нормальный вообще Александр Чуманов». И не надо никакого отечества — не пристало писателю отечество. Тем более что, оно, действительно, за всю жизнь ко мне так и не пристало...
Ну, читатель, ты, наконец, понял как я в последнее время сочиняю мои тексты? Да, именно так: накапливаю некоторый комплект некоторых деталей, а уж потом свинтить из этих разнообразных деталей что-нибудь — дело техники...
«Все бабы — дуры и стервы. Они абсолютно не способны улавливать самые сокровенные движения тонкой мужицкой души. Им неведома настоящая любовь!» — сколько раз эта отчаянная мысль заходила мне в голову в процессе жизни.
Она заходила, а потом уходила, чтобы вернуться вновь в несколько измененном, трансформированном виде, так что иной раз трудновато было ее узнать. И все ж таки при более пристальном рассмотрении это опять и опять оказывалась она: «Женщины и мужчины — два разных вида разумных существ на этой планете.» Или: «Мужчина гораздо уязвимей, чем женщина, потому что мужчина — излишество природы, ее причуда. Как говорится, «сбоку бантик». По сути дела, природа могла бы замечательно обойтись без самца, лишь устранив незначительные недоделки. Но не обошлась — видно скучно ей было без него.» Или: «Мать — существо биологическое. Отец — социальное. Это общеизвестно. Но тогда дедушка — вообще ангел без крылышек, чудо-чудное.» Последнее, как не трудно догадаться, из последних достижений моей досужей и сентиментальной мысли.