Но самое-самое свежее открытие мое вот какое: «Конечно, все бабы дуры и стервы, но мужики в таком случае и вообще дерьмо.» То есть, я вдруг осознал, что мысль, периодически посещавшая меня всю жизнь, основана на ложном, потому что идеалистическом, посыле: «Женщина обязана быть на две головы выше мужика.»
А с чего я, собственно, это взял? А ни с чего. С того, что я сам лично так устроен. Не знаю, с какими генами попало в меня это явное донкихотство, но попало. И ни черта с ним не сделалось в процессе долгой жизни, состоящей из бесконечной череды несовпадений с моим существом.
Спросите, а как у меня дома? Да ничего, вроде. Ссоримся довольно редко и обижаемся друг на дружку недолго. Хотя...
Хотя меня почти никогда не хвалили. Мною, тем более, не восхищались ни разу. Когда я пытаюсь угадывать будущие поступки и сегодняшние мысли моей жены, она ужасно злится и кричит: «Вечно ты за всех все знаешь!»
А я со всей доступной мне мягкостью отвечаю:
— Конечно. Ведь я какой-никакой писатель. Но главное, не воображай, пожалуйста, что ты для меня — загадка. И раньше-то загадкой не была, а теперь — чего уж... И не злись, все же элементарно — в стандартных ситуациях люди поступают стандартно. Так что и во мне ничего загадочного нет. И это хорошо. Потому что если человек делает не то, что от него ожидают, то его называют неадекватным, непредсказуемым. С ним опасно иметь дело...
В общем, для жены, как и для Жени, я тоже ни в чем не авторитет. Только она со мной очень редко спорит. Чаще — молчит. О-о-о, как она умеет молчать! Как здорово ей удается держать язык за зубами!..
Таким образом, я всегда первым произношу сакраментальное «ну ладно тебе...» Что можно поделать, если человек из породы никогда не кающихся вслух? Из породы тех, кому быть простившим куда комфортнее, чем прощенным? Для кого покаяние и унижение одно и то же...
В общем, первая моя любовь аж с пятого класса до канонического образа Дульсинеи не дотягивает. Так ведь и Дульсинея не дотягивала. Но какое до всего этого дело нам, донкихотам?..
Вот я чуть раньше обмолвился, что мне бы в моем возрасте еще вовсю за чужими бабами шастать. И не оттого, что всегда был так уж уныло высоконравственен, а просто, случаев не подворачивалось. Или подворачивались, да я — лопух.
А теперь что ж — даже если вынести за скобку моральную сторону вопроса и рассмотреть лишь чисто техническую — ведь конфуз может выйти, ведь не двадцать лет мальчику...
Итак, до образа Прекрасной Дамы мы не дотягиваем, но при нашей-то развитой фантазии, при нашей незаурядной способности сублимировать...
Впрочем, жена, конечно, знает, что может вызвать у меня бурную отрицательную реакцию, а от чего я лишь досадливо поморщусь. И она изредка может, если я уж как-то особенно взволнован, прочесть мой очередной опус. Но по собственной охоте она никогда ничего у меня не читала. Поэтому я почти бестрепетно пишу эти строки. И продолжаю, несмотря ни на что, испытывать все то же изнурительное чувство к этой располневшей, очкастой тетеньке, будто я до сих пор двенадцатилетний пацан, которому еще несколько лет ждать, пока его преданность будет, наконец, рассмотрена положительно. Вот дурак, да? Но тогда я — дважды дурак. Потому что и к родине испытываю абсолютно то же чувство. Вот только вряд ли дождусь, когда она ответит взаимностью. И даже мое беспримерное упорство не поможет...
Прости, брат-читатель, если все еще читаешь это мое писание, я же, начиная главу, кажется, хотел не о том... Я думал, ну, раз мы с тобой вдвоем сейчас, раз мы почти незнакомы, то как обойдешь не нами придуманную традицию? То есть, про политику было, про автомобили было, про спорт я ничего не знаю, стало быть, надо еще побеседовать про них, про наших сестер по разуму. А вдруг Родину приплел...
Апрель. В разгаре очередной весенний призыв арамильских алкоголиков на небо.
Хотя, возможно, они, бедолаги, убывают в лучший из миров отнюдь не по сезонному приказу, а круглый год и вполне, что называется, ритмично. Но мне кажется, что весна все же более чревата, нежели другие времена года.
А наверное, потому мне так кажется, что у меня самого самый критический месяц в году — март. Не апрель, конечно, однако — рядом. Дело в том, что именно в марте угораздило появиться на свет многих моих родственников, и череда праздников в этом месяце порой доводит до полного изнеможения...
Бедные мои родственники, как молоды, веселы и предрасположены к еще большему веселью они были, когда я появился у них, а они, соответственно, — у меня!