— Лиза никуда не ездила в последнее время?
Его жалкие попытки вернуть меня к вопросу мамы ничего не дали.
Давить буду я. И я уже это делаю.
Давлю. И буду продолжать давить, пока не увижу его страданий.
— Ездила?
Варшавский мотал головой и методично тушил сигару в пепельнице. Тема дочки выбила из колеи. Он почувствовал, что впервые в своей гребаной жизни не контролирует ситуацию.
— Может, твоя дочурка решила вырваться из-под отцовского надзора? Захотела покататься на подаренной тобой машинке…
Я говорил это, а Герман все больше походил на мертвеца. Его лицо становилось серым от осознания собственной слабости.
— Что ты знаешь? — прошипел он, как змея. — Ты ведь явно что-то знаешь.
— Ходят слухи, будто Лиза исчезла.
Я постукивал пальцами по столу.
А Варшавский оттягивал узел галстука, чтобы легче дышалось. Он не знал, как поступить. И что сказать.
Вот уж правда не похоже на Германа, которого я привык видеть.
Этот был уязвим. Этот боялся. Этот не понимал, что происходит.
Этот Варшавский мне нравился гораздо больше прежнего.
Именно таким я хочу его видеть.
— Это ложь! — сказал он громко. Но неубедительно. — Это неправда! Моя дочь никуда не исчезла! Она в целости и сохранности! И сейчас она в надежных руках… Тебе до нее не добраться, ушлепок.
Я выслушал его храбрую речь. Откинулся на спинку стула.
И нагло оскалился.
— Конечно ложь. А как же. Абсолютная неправда, Герман. Лиза не исчезла. Она в целости и сохранности. И сейчас находится в надежных руках. — Я соединил ладони в замок, будто демонстрируя те самые руки. В которых находится его прелесть. — И только последнее — пиздежь. Ты ошибся. Потому что я до нее уже добрался.
Дверь распахнулась.
И в зал вошла девчонка.
17. Кровная месть
(Анвар)
Варшавский надругался над моей матерью.
И это превратило меня в животное. Настоящую скотину.
Я никогда не был добрым.
Но то, как он поступил с ней — оно убило во мне любую жалость.
Герман сделал из меня машину. Циничное создание с одним-единственным богом.
Этот бог — кровная месть.
Поэтому я наслаждаюсь, унижая Лизу.
Она — справедливая плата за мои потери. Именно поэтому я ее похитил у отца. Именно поэтому я ее подчинил. Поэтому я привез ее на стрелку с Германом.
Я просто хотел, чтобы он видел.
Как я имею его дочь.
Чтобы он визжал, как свинья.
Глядя на свою нежную девочку.
В моих звериных лапах.
— Лиза?! — застыл Варшавский.
Он не мог поверить, что это правда — я добрался до его невинного цветочка. Такой аппетитной, никем не обласканной орхидеи.
Ведь папа так тщательно скрывал от мира ее нераскрытый бутон. Берег для самого выгодного партнера.
И тут вдруг я.
Сорвал и нагло внюхался в этот сладкий аромат целки.
— Она не будет с тобой говорить. — Взяв со стола пистолет, я подошел к девчонке. — Лиза слушается только меня. И выполняет абсолютно все, что я скажу. Да, Лизок?
Она послушно кивнула.
И это порвало ее отца на клочья.
— Да как ты осмелился, урод?!
Нас разделял стеклянный стол переговоров.
Он был рассчитан человек на двадцать. Длинный и широкий. Делил пространство аккурат на две половины.
С одной стороны — Варшавский со своими людьми. С другой стороны — я со своими.
И дочка Германа со связанными за спиной руками. С повязкой на глазах. И соблазнительным кляпом во рту, чтобы молчала.
Сегодня ее рот мне нужен только для одного.
Для секса. А говорить с папашей буду я.
— Ты думал, я спущу тебе с рук убийство матери?
Я посмотрел на Германа с насмешкой.
И нагло облизал лицо его дочурки.
Жирно прошелся языком по нежной щечке.
И вкус был приторно-соленым.
— СУКА! — трясло его от гнева. — Тебе не жить, сучара! Ты труп!
— Теперь смотри, что ты наделал. Это ведь твоя вина. Что Лиза превратилась в мою шлюху.
Лицо Варшавского побагровело.
Еще минуту назад он терялся в догадках, где же его прелестное чадо.
А теперь все оказалось так банально и грубо.
Что он не мог поверить в правду.
Скрипел зубами. Сжимал кулаки так сильно, что был слышен хруст перстней на пальцах.
Герман пылал ненавистью.
Он хотел убить меня без промедлений.
Но проблема в том, что я убью тогда и Лизу.
— Ты жмур, Анвар! Ты жмур! — повторял упырь, сотрясая воздух. — Я буду убивать тебя медленно! Я срежу с твоей морды шкуру и сделаю маску! Буду мучить тебя так долго, что ты начнешь молить меня о смерти! Ты будешь молиться на пулю в лобешник! Ты слышишь меня, сука?! Ты слышишь, Камаев?!