Покуда спит туман в садах,крупнеют звёзды.Сквозь ветви чёрные звездана абрикосе
горит, предвосхищая цвет.О жизни вечнойнапомнив, в преющей листвевзошёл подснежник,
посажён маминой рукой.И в знак надежды,что ей покойно и легко,цветёт орешник.
Черешни
Папа скажет: стоят как невесты —про черешни в цветущем саду.И на ветках кипению тесно,и витает дурманящий дух.
Папе вторит усердная птица —роет землю, улиток клюёт.И в тени, распластавшись тряпицей,шило-клюв задирает удод.
За калиткой, кривой и скрипучей,где работы в избытке для двух,обрезаю засохшие сучьяи сжигаю сухую траву.
В облаках, набухающих тестом,солнце прячет лучи – потомуих, пронзающих землю отвесно,видно только в апрельском дыму.
Как созреет – окрасится алымсочных ягод черешневых гроздь.Мама их как вчера собирала.А теперь тут лишь папа. Да дрозд
распевает. О камень лопатазагремит. Полетят лепестки.Посадивший черешни когда-тоим приствольные правит круги.
Я корней оживающих шёпотслышу словно подземную дрожь:ты забыла такие заботы.Так ли трудишься? Так ли живёшь?
Эх вы, рано созревшие дети,сладким соком измазанный рот…По ветвям, как сосудам в плаценте,бродит кровь, чтобы вырастить плод.
Время вспять обращается, к детству.Ствол шершавый рукой обниму,прирастая к родимому месту:под черешнями.С папой.В Крыму.
Маки
Ветер мая – шёлк по коже.Маков степь полным-полна.В дымке Чатыр-даг, похожийна лежащего слона.
На отвалах серых сланцев,в рыжей глине, на скале,в колосках у автостанций —волны маков, осмелев,долетают до обочин,вслед автобусу глядят.
А в саду, большие очень,ждут горячего дождя.Брызнет – и как не бывало.
Я приехала к отцу.Мак пылает жарко-алым,сеет синюю пыльцу,сеет сонную. Лиловымвенчика горит неон,а за ним многоголовыйрозовый встаёт пион.
Подоспевшая черешня,светом жимолость пьяна,и на зелень белым плещет,расцветая, бузина.
Ноет сердце без причины,перехватывает дух.Млеет мак. И спит мужчина,поработавший в саду.
Восьмёрка
Я слышу крыльев плеск и свист:одна из серых голубицна виноград слетает вдруг.Её полёт рождает звук:поёт крыло у крупных птиц.Её крыло за каждый взмахпо воздуху рисует знак —восьмёрка лёжа на боку.Конечно, знак.Пусть будет так.
Томится виноград в соку,набравший сладость к октябрю,и тени от него легли.Тепло исходит от земли.А я молчу.И я смотрю:две перекрещенных петли,а в точке между них покой.Я повторяю этот знак,водя по воздуху рукой.
Замах крыла,ещё замах…И в свисте слышится укор:зачем, зачем решила япокинуть в юности края,где горлицы,и дом, и сад?
Петля вперёд.Петля назад.Пора, пора под виноград,горящий светом на лозе.Пора вернуться.Насовсем.
Глава 3
Родня
Григоровка
Не напомню – ведь расстроитсямама в кресле под окном.А была престольной Троицав церкви там, где мамин дом.Там, где тихая – ещё мелка —золотится поутру,крутит петли Котлюбаевка,воды унося к Днестру.Где солома крыши вымокла,где над печкой хлебный дым,где свивала домик иволгапод листвою у воды.Где бумаги довоенные,что сгорели у румынвместе с храмом в отступление,выправляли по живым.
К маме гость командировочныйзавернул лет семь назад:не с корыстью, не за помощью,а приветы передать.Про учительницу старуюговорили допоздна:дочь в столицу по базарам, ата теперь совсем больна —о невестках да о шуринах,этих вспомнили и тех:свадьбы для родных-двоюродных —стол на сотню человек.Где они, где те застолия?Где садов соседских сласть?Вырубали их – и солью,чтоб у дома плитку класть.
Гость заезжий и посетовал:где-то на краю селазаросла могила дедова,подчистую заросла.И никто к ней не притронется —ни родной души вокруг.Только там, подальше, в Бронницестарший сын лежит и внук.Ты не плачь, и я не вечная —с коцюбы как сивый дым —скажет мама, значит, встречу их,поскорее бы к своим.Пригревает солнце крымское,закрываются глаза.Снится детство украинскоеи на Троицу гроза.Может, в церкви кто помолитсяза родню и земляков?Под окном горюет горлица:всё зовёт Гоцуляков.