Касание
На цыпочки встать и потрогать макушку лета,пока она густо-зелёная и живая.А лето дождя пригубило, играет светом,по ободок горизонта его наливая.
И каждый глоток – беспримесный, не палёный:не утолишь, так хоть отдалишь печали.Но зреют, зреют на круглоголовых клёнахкрылатки – зародыши ангелов. Или чаек.
Смакуя
Почувствуешь каждым нервом и волоском:томительный день истёк —а ведь только начат…Рыбьим скелетиком с краю на блюде морскомовальном белеет фрегат и его три мачты.
Закат по воде чешуёй словно жар горит,и след Черномора на пирсе ещё не высох,и ветер ему доносит: богатырипосеяли булавы на каштанах и кипарисах.
Смыкаются море и небо, как мидия.Дай ещё!Всего-то и было сказки – укус,а казалась длинной.Но лето созрело ворсистым персиком и течётсквозь пальцы, и мякоть отходит от косточки,от сердцевины.
Бархатный сезон
Настоящий бархат – ночью,после двадцати шести.Тёмных водорослей клочьяшторм успеет нанести.
Шёл бурун в кипящей пене,обнимал мои колени,обдавал до головы.И галдела, и стучалагалька, и носилась чайканад разливом меловым.
Остывать и правда рано:август, день сороковой.Греет щёку вздох леванта —здешний, радостный, живой.
Так теснит дыханье в Ласпи,так огромно это счастье —от морских ослепнуть вод,захлебнуться долгим вдохом,слышать ветра свист высокий,пёстрых сарычей полёт.
А потом над бухтой длиннойсолнце катится к земле:ремонтантная малинав неге, в дымке, в киселе.Глажу бархат против ворса.Вижу горы над Форосом.
Пропадай, моя душа:словно море, бьётся сердце,и смотреть – не насмотреться,и забудешь, как дышать.
Накоротке
Отвыкнешь здесьдержать дистанцию.Так исподволь,за кнехт канатом примотав,швартуют к пристаниусталый катер, а с бортовпокраска лущится.Прохожий запросто готовболтать на улице.Тропинку тайную наверхукажет пальцем, иотгонит шершня: по жаресмертельно жалится.Как быть с тобой, перетерево всякой всячине?Глазами рыжих фонарейблестишь собачьими,и в том же стиле, поперёк,на водной станциигребёт на берег паренёк.И вся дистанция.
Бухта символов
Первый рейс отменён. Всё свежей на рассвете,и дельфины-азовки гонят рыбьи стада.А как выйдешь из бухты – закрутится ветер,вот и катер танцует то туда, то сюда.
Горизонт растворился: нерезкий, нечёткий,дымка к морю стекает седловиною гор.Тесен рыбий садок. И подводные лодкиПолифем не пускает из пещер на простор.
Экий ласковый день на прощание выпал.Запах мидий повсюду. И бронзовый котвсё несёт Куприну серебристую рыбу,да мешают туристы, разный праздный народ.
Как ныряльщик ЭПРОНа —плакатный, плечистый, —головой Дели-Христо подпирает закат:батарея Драпушко, где артиллеристы,что громили линкоры, навечно лежат.
Рыбаки, зазывалы, капитаны, салаги,пёстрый ворох байдарок. Золотой Сюмболон.На ветру распуская разноцветные флаги,листригонят по кругу, провожая сезон.
Спят обломки зубов в челюстях Феодоро:генуэзская хватка, крепко стиснутый рот.Горловиной снуёт вереница моторок,заклиная за рейдом смотрящий вельбот.
В балаклавских лучах напоследок погрейся:и вернуться недолго – тосковать нелегко.Где-то там у причала до нового рейсаждут «Поэт Андрухаев»с «Лейтенантом Гринько».
Предчувствие
За трепетанье листьев на ветру,бурление теней в потоках света,сорочьей пары шумную игруи васильки в овсах за день до лета,за соль и корку хлеба на столе,за каждый час, пока родные с нами,за розу на обломанном стебле,что я спасу, размножив черенками —я наперёд тебя благодарю —за всякий миг негаданного счастья,за свет и воздух, коим к сентябрюя так и не сумею надышаться.