папа вернётся наутро а мамакак только вынести смог. .морг. .яма. .ехала к папе поездомгод назад бы сказала к родителямкорпус больницы в лесах строительныхслева над Ушаковкой вдалиремонтируютвек её не увидеть былучше б совсем снесли
Девять дней
Как безнадёжно, как страшно она умирала.Разум ей изменил, и тело её предавало.Мало-помалу жизнь её утекалаот самых Петра и Павла и до Ильи.Все, у кого для прощанья остались силы,все, кого в жизни она как могла любила,те, с кем за многие годы разное было, —женщины и мужчины – все перед ней прошли,кто её прежде знал, молодой, горячей,кто для неё когда-то хоть что-то значил,стоя на жарком ветру, и молясь, и плача,черпали с края могилы горсти сухой пыли.
Дайте воды, бо я дуже людина хвора,дайте повітря! Звонки и носилки «скорой»,мертвенный свет больничного коридора —всё, что могли мы. А много ли мы могли?Мать и отец почудятся,братья, сестра приснится… ГосподомБогом просила всех,небесной царицей,дай менi руку, кричала, витягнить менi звідси,ось де прохладно постелить менi на землi.Врач, не таясь, говорил: конец. А она стонала,только смеркалось – меня уже не узнавала,именем дочери не родившейся называла,всё повторяла в ужасе: Лизонька, Лиза, Ли…
Здесь, на земле, не нашлось для неё лекарства.Ныне, в девятый день,начинается круг мытарства.Боже, прими её душу, открой ей царство,дай ей прощенья, муки её не дли.Будь милосерден: видишь, с неё довольно!Пусть никогда ей больше не будет больно,если грешила, вольно или невольно,слёзы отри ей, печаль её утоли.Не за себя молю: мне самой ничего не надо.Дай же ей место покоя, место прохлады,ей ведь ещё со мною хватило адаза три недели —с Петра и Павла и до Ильи.
Сорок дней
С тех самых пор и не было дождя.Но лишь канун сороковин нахлынул,завыли ветры. Тучи, приходя,тащили влагу на понурых спинах.
Весь август – злой, невыносимый зной.Глаза сухи, и с неба ни слезинки.Хватало пекла, и не мне одной:морг, отпеванье, кладбище, поминки,бумаги и казённые дела.
И полнится луна, и убывает:Ни на секунду жизнь не замерла.А ты с портрета смотришь как живая.Мы взяли фото из буфетной дверцы,добавив слева ленточку – на сердце.
Я вспомнила места, где мы с тобойходили вместе. Знаешь, их немного.Всё тот же запах соли и прибой,всё та же в соснах пыльная дорога.
И так же гасли ночью этажи,деревья и клонились, и шумели,цикады цыкали и шастали ежи,и только сон ко мне не шёл в постели.
А сверху в телефон кричал сосед(Наташу помнишь?Рак, он быстро убивает):я был на кладбище, я был, там мамы нет! —и я внизу кивала, понимая.
Так трудно быть теперь немой и стойкой,смирить гордыню, ярость побороть,черствея, как отрезанный ломотьповерх налитой поминальной стопки.
А папа жжёт ночник, не может спать.Покуда чайки лаются на крыше,он смотрит на соседнюю кроватьи стонет, думая, что я его не слышу.
Нет, не болел – недомоганье просто.Всё ждёт, не веря: ты вот-вот войдёшь.И в небе опрокинут звёздный ковшвселенским знаком вечного вопроса.
Тебя он видел пару раз во сне,день на шестой и накануне ливня.Ты только мне не снишься.Ты не снишься мне.Как мне уехать от него, скажи мне.
Двери аэропортовской едвасомкнутся лезвия – и сорок дней подбито.И по глазам ударит красная Москва:как будто с ходу резанули бритвой.
Орешник
Белеют косточки плодову ног черешен.Забыв угрозы холодов,зацвёл орешник.
День прибывает на глазах,питаясь ночью.И скоро чёрная лозаслезу заточит.
Горит закатный Чатыр-Дагв одеждах снежных,а здесь в долинах, юн и наг,зацвёл орешник.
И птицы белые в полях,и пашни строчки.У кизила и миндалянабухли почки.
Пирамидальных тополейседые свечи.Под небом родины моейцветёт орешник.