Пока все. Надеюсь на скорую встречу и заранее радуясь возможности убедиться, что не я один так отвратительно постарел за последнее время. Не тяни волынку, отвечай немедленно по домашнему адресу. Он на конверте. Самый сердечный привет твоей супруге, детям. Целую. Твой Сергей».
Пока я читал письмо, папа встал и оделся.
— Ну что ты скажешь?
— Ты его не любишь?
— Когда-то мы даже были друзьями.
— Что мы ему ответим?
— Почему мы?
— Серьезное дело. Тут ты один не справишься.
— К сожалению, ты прав. Больше всего мне хотелось бы нарисовать ему фигу. Но я не умею.
— Я тоже не умею. Но у нас есть один парень. Славка. Здорово рисует. Он и свинью может нарисовать. Запросто.
— Гм, — сказал папа. — Свинью… — Он взял письмо, еще раз пробежал глазами. — Меня занимает одна мысль: в самом ли деле я должен стремиться в Москву только потому, что другим там нравится? Погостить — пожалуйста. Это совсем другое дело. Это меня ни к чему не обязывает. Дорого? Да, дорого! Но, черт возьми, семья из двух человек, оба работаем. Ты заколачиваешь миллион, я тоже кое-что зарабатываю. Раз в год можем мы себе позволить удовольствие сделаться вольными туристами, путешественниками?
— Как Миклухо-Маклай, да?
— Или как Пржевальский. Кстати, ты любишь природу?
— Какую? Деревья?
— Ну почему же деревья? Река, песок, то, се… Что-то Саша не приходит, ты обратил внимание?
— Наверное, она работает над диссертацией.
— Диссертация у нее здесь. Я читал. Очень интересно.
— Так что же ты напишешь своему приятелю?
— А почему я должен ему писать?
— Мало ли что, а вдруг он обидится. И вообще… Косте ты тоже не ответил?
— Вот насчет Кости стоит подумать.
— По-моему, надо написать ему на одной страничке, так, немного. А чтобы конверт был потолще, вложить туда еще письмо твоего приятеля. Можем мы себе позволить такое удовольствие?
— Гм, — сказал папа. Он походил по комнате. — Нет, в этом удовольствии мы себе все-таки откажем. Унизительное дело воевать с собственным сыном. Я ему желаю всяческих удач. Ты слышишь, всяческих.
Касьяныч и Шура пели украинские песни. Жена Кирюхи им помогала. Это было очень красиво.
Если бы я был поэтом, то обязательно писал бы стихи на украинском языке.
Касьяныча трудно было узнать. В черном костюме, в белой рубашке с галстуком он веселился больше всех и даже показывал фокусы.
Он действительно принес сало и огурцы. Сало было мягкое, розовое, завернутое в чистую марлю, а огурцы в литровой стеклянной банке, про которую он сразу сказал, что возьмет ее домой.
— А марлю от сала не возьмете? — спросил я.
— Ишь ты, весь в папу. — Касьяныч улыбнулся и погрозил мне пальцем. — Шутник!
Рядом с ним я чувствовал себя совсем маленьким. Да и остальные тоже.
Хотя Шура хорошо умеет петь и даже играет на баяне, Касьяныч покрикивает на него:
— Ты чего, остолоп, разревелся? Я тебя не перекричу, не то что Галина Михайловна. Вишь, какая она маленькая, аккуратненькая. Толстеть надо, Галина Михайловна, толстеть. А то как рожать будете? А вдруг двойня? Совсем зарез.
Кирюхина жена краснеет, машет рукой, но довольна. Кирюха тоже доволен.
— А как же, — говорит Касьяныч, — детей не иметь — семьи не видать. Хозяин твой человек стоящий. Без году неделю у нас, а мы его уважаем. Ну-ка, Шурка, бандит, скажи при всех, уважаешь ты мастера?
— Еще бы! — говорит Шура. — Очень даже уважаю. Мастера не уважать — заработка не видать. Ой, что это?
Очевидно, Касьяныч ткнул его под столом ногой.
— Кирилл Матвеевич наш отец родной, — говорит Шура, и хотя при этом в глазах у него прыгают чертики, Кирюхина жена страшно рада.
— А мы так боялись, так боялись, — говорит она. — Представляете, для Кирюши это первые шаги. А вдруг не сработается? В институте его считали талантливым, но характер у него нелегкий…
— Перестань, — говорит Кирюха.
— А что «перестань»? Это же твои друзья. Я ведь грезу вижу, у меня на людей чутье хорошее. Мне, знаете, правда очень приятно, что вы пришли. И так весело у нас. Я очень петь люблю. И Кирюша любит. Только у него слуха нет. И потом ужасный все-таки характер. Знаете, он и накричать может…
— Ради бога перестань, — говорит Кирюха, — а то я сейчас уйду. Ну что это, в самом деле? Давайте выпьем. Я предлагаю выпить за Касьяныча. Вы вот все тут сидите и не понимаете, что это за человек.
— Понимаем, — говорит Шура, — жмот. Стяжатель. Сто граммов сала принес. Только разъелся — и кончилось.