— А где же твой отец? Что-то не видно никого.
— Дома они, — сказал Васька, — я не люблю, когда… Это… целуются. А то еще плакать начнут. Ну знаешь, они же не понимают…
Он хотел сказать еще что-то. Но тут набежала группа девчонок, подошел Леонид Витальевич, и меня оттерли в сторону.
Я постоял немного, послушал, как они щебечут, и пошел бродить по перрону. Прямо на асфальте валялись цветы. Много цветов. Это, наверное, Светка собирала со всего класса букетики, какие получше брала, а какие похуже — выбрасывала.
Мне что-то вдруг стало здорово тоскливо. Унылое дело проводы. Некоторые плачут. А другие, наоборот, танцуют. Какой-то парень в помятой шляпе набекрень играет на гармошке «Барыню», а две немолодые женщины пляшут. Их обступили.
Парень в шляпе похож на Шуру. Шура тоже играет на гармошке, только гораздо лучше. Он говорит, что у него абсолютный слух и что если бы ему учиться, то еще неизвестно, кто бы был «поло́вой», а кто не «поло́вой».
Больше всего народу у задних вагонов. А у передних почти никого нет. Проводники с фонарями стоят, переговариваются.
На светофоре красный огонь.
По перрону идет женщина с большим чемоданом. Что-то знакомое. Кто бы это мог быть?
Вот она подходит ко второму вагону. Я тоже подхожу. Конечно, это же Лигина мама.
— Здравствуйте, Клавдия Петровна.
— Здравствуй.
— Давайте я вам помогу.
Я беру чемодан, и вдруг она говорит:
— Постой, постой. Ты не Родька случайно?
— Конечно, Родька. А как вы догадались?
— Ты все шутишь, — сказала Клавдия Петровна. — Ничего тебя не берет. Изменился ты очень.
— Вы тоже изменились. А вы куда едете? В Москву?
— Почему ты решил? Тебе Лигия что-нибудь говорила?
— Нет, я ее давно не видел.
— Ее нет в городе. Она уехала. К отцу. Ах, дети, дети!
На глазах у Клавдии Петровны заблестели слезы. Она вытерла их рукавом кофты и сказала:
— А у вас как? Как папа?
— Ничего, спасибо.
— Передай ему привет.
На светофоре зажегся зеленый огонь.
— В Харьков еду, — сказала Клавдия Петровна. — Все-таки город. Не то что Благовещенск.
— Садитесь, гражданочка, — сказал проводник, — или гудка не слышите?
Паровоз действительно загудел. Лязгнули буфера, и поезд тронулся.
Проводник со своим фонарем стоял в дверях, а Клавдия Петровна, привстав на цыпочки, смотрела на меня из-за спины и махала рукой.
Я тоже помахал ей рукой и прошел немного за вагоном.
Когда я пришел домой, папа сидел у телевизора. Передавали какие-то пляски.
— Все ты прозевал, — сказал он, — тут Саша такую речь закатила! Просто блеск!
Папа помолчал.
— Она теперь работает в школе глухонемых. Ты знаешь, где это?
— Понятия не имею.
За семьдесят пять рублей в спортивном магазине Шура купил себе костюм.
— Польский?
— Немецкий.
— А какой цвет?
— Вот такой. — Шура выставил большой палец. — Валька сразу упадет. В обед пойдем Касьянычу покажем.
Работа у нас идет хорошо. Мы с Шурой здорово приспособились. Можно даже разговаривать.
— Ты не знаешь, где школа глухонемых?
— Вот чудак. Я в Благовещенске все знаю. Маренго — цвет называется. Маренго! А у тебя там кто? Зазноба?
Шура уверен, что у меня есть девушка, только я скрываю.
— Молодец, — говорит он, — нечего языком трепать вроде меня. От языка весь вред.
— А зачем же ты треплешь?
— Мне можно. Я вреда не боюсь. Во, смотри, смотри сюда. Катя, Катюха! Иди, что скажу! Хочешь в кино пойти! У меня лишний билет есть.
Катя смеется.
В обед отправились к Касьянычу. Но ему не до нас. Как всегда, один в своей мастерской, он сидит на верстаке, ест бутерброд и рисует что-то на обороте большого чертежа.
— Привет.
Касьяныч молчит.
— Привет! — опять говорит Шура.
Касьяныч молчит.
— Пойдем отсюда, — говорю я. — Он же занят.
— Как бы не так! Катамаран, лодку чертит. Не видишь, что ли?
Я смотрю на рисунок Касьяныча: и действительно, он чертит катамаран.
— Вот я его сейчас разбужу, — говорит Шура. — Есть дюраль. Листами. Не нужно?
Касьяныч доедает свой бутерброд, складывает чертеж.
— Почем? У кого? А что это ты нарядился? Праздник?
— Ради тебя нарядился, — говорит Шура. — Посмотри костюм, а то я, может, еще не куплю. Кирюха говорит, цвет не модный.
— Не модный…
Эмульсией Касьяныч моет руки, тщательно вытирает куском белоснежной пакли.
— Цвет…
Он поворачивает Шурку так и эдак. Смотрит, как вшиты карманы. Дергает снизу за пиджак.
— Хороший цвет, — говорит он. — Хороший. И костюм ничего. Сколько отдал? Рублей сорок?