Касьяныч закурил.
— Старею, видно. Болтлив стал. Чайку еще хотите? Нет? Ну тогда с богом по домам. Ты завтра придешь?
— Посмотрю на твое поведение — Шура встал. — По-моему, ты контрик. Религиозный в себе дурман и пережитки. Придержи собаку. Пшел вон, бобик!
— Ничего, ничего. Она не кусается. А надо бы. Взять, взять! Возьми его, Пальма!
Большая черная Пальма посмотрела внимательно на Касьяныча, а потом, как бы сообразив, что к чему, вильнула хвостом и потерлась о Шурину ногу.
Саша уехала в Ленинград. Перед самым отъездом, вечером, она зашла попрощаться.
У нас в доме был большой разгром. Мы с папой как раз затеяли менять обивку на стульях… Три стула мы уже ободрали.
— Я, кажется, не вовремя, — сказала Саша. — Здравствуйте.
Она была какая-то грустная и, как мне показалось, растерянная.
— Здравствуйте, — сказал папа. — Что с вами? У вас неприятности?
— Нет, нет, — сказала Саша. — Все хорошо. Все очень хорошо. Я пришла с вами попрощаться.
— Ремонт у нас, — сказал папа, — стулья какие-то дурацкие купили. Чаю хотите?
— Нет, спасибо. Я скоро пойду. — Саша села на диван. — Я хотела попросить у вас денег. Рублей двенадцать. Я вам пришлю.
— Конечно, — сказал я. — А куда вы едете? Домой?
— Да, я еду в Ленинград. — Она долго молчала. — Папа очень болеет.
Мы проводили Сашу до гостиницы. Здесь уже стоял аэропортовский автобус.
— Очень жалко, — сказал папа, — все как-то у нас по-дурацки получилось… Вы не вернетесь?
— Трудно сказать. Я бы хотела оставить вам свой адрес. Так, на всякий случай. У вас в Ленинграде есть знакомые?
— Были. Теперь не знаю.
— Всякое бывает, — сказала Саша. — Вдруг соберетесь погостить. Всегда есть где остановиться. А вы были в Ленинграде?
— Я был. Несколько раз. Родька не был. Ему надо бы.
Саша вырвала из своего блокнота листок и написала адрес.
— Почерк у вас ужасный, — сказал папа. — Как у всех медиков.
— А почему вы меняете обивку? — спросила Саша. — Вам не нравится.
— А вам?
— Я, честно говоря, не рассмотрела. Костя вам пишет? Как он? Будете писать, передайте привет.
— Хорошо…
Разговор жутко не клеился. Все время возникали какие-то длинные паузы. Мне было очень трудно их пережидать, папе, наверное, тоже.
— Ну, мы, пожалуй, пойдем, — сказал он наконец.
— Да, да, — Саша даже как будто обрадовалась. — Надо идти в автобус. Место займу. А то стоять всю дорогу…
— До свидания.
— До свидания.
Саша вошла в автобус, и мы видели, как она пробирается к кондуктору, чтобы взять билет.
— Хорошо бы проветриться, — сказал папа. — А? Как ты считаешь? — Он взял меня за рукав. — Давай, пока не закрыли дверь, сядем в автобус.
Самолет задерживался на полтора часа. Мы решили перекусить в буфете аэропорта. Папа заказал всем плов и по бокалу вина. Саша выпила вино, а есть не стала. Она была какая-то непривычно молчаливая и грустная. Разговаривать с ней было все так же трудно.
— Ваш отец в самом деле очень болен?
— Вот как вам сказать… Во всяком случае, ничего нового. Он давно болен. — Саша вздохнула. — Грустно мне что-то…
— Нам тоже, — сказал папа. — Вы твердо решили не возвращаться или это еще под вопросом? Между прочим, найти в Ленинграде такую работу, как вам хочется, — не так просто.
— Просто. А впрочем… Раньше мне казалось, что для меня все просто. Я, знаете, была очень хорошего мнения о себе.
— А теперь?
— Не знаю. Во всяком случае, надо что-то делать. Например, выйти замуж. Только хорошо выйти, по-настоящему, не как в первый раз.
— А что значит «хорошо»? У вас уже есть кандидатура?
— Пока нет. Зато я знаю, чего хочу.
— Чего же?
— Совсем немного. Счастья.
— Вот даже как! А что такое счастье?
— Счастье — это счастье, — сказала Саша. — Я пока что не могу объяснить словами, но я знаю, что это такое. И вы знаете. И Родька, пожалуй, знает.