И СЕБЕ, И ЛЮДЯМ
Повесть
Часть первая
1
Настроение у Ивана испортилось до последней крайности. Руки сразу обвисли, лицо вытянулось, глаза потускнели. Он шел вдоль состава, машинально постукивал молотком на длинной ручке по чугунным колесам, пробовал тыльной стороной руки буксы, а думки его были совсем о другом. Думал он о корове, над которой нависла угроза.
Валька Казанок, Иванов сменщик, бежал мимо с поезда на планерку и не удержался, на ходу сообщил новость — будто вышел запрет на скотину в городах и рабочих поселках. Как сорока на хвосте — принес весточку. И рад почему-то.
— Ты-то чего радуисси? — сердито спросил у него Иван.
— Так за тебя, дурака! Облегчение ж тебе вышло, будешь жить как человек, как все. А то ж с теми — с коровой да с поросенком — ни дня, ни ночи не видишь, на них все горбачишь.
— А рази я тебе жалился, что мне тяжело? Жалился?
— Да ты чего на меня-то? Я, что ли, это придумал, — покрутил головой удивленно Казанок и подался на планерку.
«А может, разыграл? — все еще не верил услышанному Иван. — Этот обормот и соврет — не дорого возьмет. Да нет, похоже, правда. Самому ему такое не придумать. Да и разговоры такие уже давно идут. Вот и накликали беду, накаркали…»
Не представлял Иван, как он будет жить без поросенка, без коровы. Всю жизнь, сколько помнит себя, всегда у них полон двор разной живности: куры, свиньи, коровы и даже кони. Но кони были, правда, еще до колхозов. Отец его хотя и работал на транспорте составителем поездов, а коней держал (был у них клин земли за буерачком). Хозяйством больше занимались старшие Ивановы братья, а старик только руководил ими. Когда началась коллективизация, от земли пришлось отказаться, кони стали не нужны, и их куда-то сбыли. А корова, свиньи и прочая домашняя мелочь остались.
Взрослым ребятам стало нечего делать, и они от избытка сил вечерами «чудили»: то у одного хозяина ворота снимут, а другому отнесут, то дверь кому-то бревном подопрут — не выйти, то камень, который век лежал неподъемным возле хаты, втащат на крышу, то бричку — остаток недавнего хозяйствования — выкатят и под горку спустят ее в речку: пусть, мол, колеса забухнут, а то совсем рассохлись… Чудили ребятки, развлекались на свой лад. И тогда отец стал их по одному пристраивать к делу — на железную дорогу. Сначала Платона — тот быстро вошел во вкус, в начальники выдвинулся. Потом Гаврюшку, этот, как и отец, составителем стал. Иван — вагонным слесарем. Петро курсы кончил и был первым оператором механизированной горки.
Но это случилось уже после смерти отца, старик и не увидел той горки, при нем еще вручную и стрелки передвигали, и башмаки под вагоны подкладывали. Сколько башмачников своих пальцев оставили на старой горке — не счесть. А теперь благодать: сидит Петро в стеклянной вышке и только кнопки нажимает… Самый младший, Костя, тоже отдал дань железной дороге — техническим конторщиком поработал до армии. Сейчас офицер, так уже, наверное, и будет служить там до пенсии…
Все работали на производстве и одновременно занимались дома хозяйством. Занимался, правда, больше других только Иван, любил это дело, остальные лишь помогали ему. Помогали хорошо, на равных. И хотя за главу в доме был Платон, однако по хозяйству прислушивались к Ивану: добыть ли корм, зарезать ли поросенка — он все знал — когда, где и как. Братья звали Ивана «наш хозяин», потом дали ему кличку «единоличник», а под конец звали: «куркуль». А он не обижался на эти прозвища — принимал все это в шутку.
Братья росли, мужали, женились и уходили. Только Иван, привязанный больше других ко двору, к хозяйству, остался на месте — с детьми, с больной женой, со старенькой матерью. И получилось так, что именно Иванов дом стал для сестер и братьев той «малой родиной», которая оптом всех их притягивала, объединяла, давала приют в лихую годину…
А отделялись и уходили все по-разному: кто легко отпочковывался, кто отрывался с болью, с кровью, но никто не посягнул на свою долю в хозяйстве, все признавали, что хозяйство — корова, поросенок, куры — все это Иваново. Только мать, старенькая Марфа Романовна, оплакивала всех одинаково, словно теряла их навсегда.