Рядом паровоз гукнул, Иван оглянулся — тендером вперед, отдуваясь тяжко, тащит маневровый из сортировочного парка очередной состав. «Неужели и этот придется нашей смене обрабатывать?..»
Кивнул машинисту:
— Что вас там, прорвало? Один за другим таскаете…
Тот улыбнулся, прокричал:
— Ты братухе своему скажи. Вон он разоряется по матюгальнику, слышишь?
Из сортировочного доносился через громкоговоритель Гаврюшкин голос:
— Маршрут с коксом двадцать вагонов на семнадцатый — Донецк. На семнадцатый маршрут… Два крытых пульмана на третий — Красноармейск…
И в этот момент повалил народ из конторы, кончилась планерка. А минут через пять не спеша, устало потянулась на остановку к рабочему поезду отдежурившая ночь смена. Благо уже тепло, не заходя в теплушку, повалились на траву. Одни — любители карт — тут же по-быстрому раскинули колоду, и уже спор, шум. Другие — вокруг Федота Зайцева, он главным кондуктором ездит. Федот — трепач из трепачей, возле него всегда слушателей, как возле артиста.
— Надо же знать женскую психологию, — доносился до Ивана его голос. — Вот выйди рано утречком на улицу, когда бабы коров выгоняют в стадо, и послушай их. Сразу можно определить, какая мужиком своим довольна, а какая нет. — Он делает паузу, разжигая любопытство слушателей, и продолжает: — Вот одна гонит корову. Хворостинкой только помахивает, не бьет, а будто мух отгоняет от коровы и все приговаривает: «Гей, Маня, гей, Манечка… Кормилица ты наша, умница-разумница». И так всю дорогу поет и поет, да все ласковые слова приговаривает, с соседками раскланивается. Так и знай: значит, муж ее приласкал, и она очень довольна мужем. А вот гонит другая: «Гей, сатана ненасытная, штоб ты сдохла, утроба проклятая!.. В такую рань каждый раз из-за тебя вставай, а толку?..» — и хрясь, хрясь бедную коровенку палкой по чем ни попадя, та не знает, куда деваться. Тут тоже все понятно: муженек не на высоте оказался, спал, отвернувшись к стенке. А корова за него отдувается. — И заключает: — Проверено. Барометр!
Хохот покрывает последние слова Федота. Иван лежит один в сторонке, грызет травинку, слушает рассказчика вполуха, думы о своей корове сверлят голову.
— О, смотрите, Иван Глазунов, как человек, с работы домой едет! — раздалось над ним. Иван поднял глаза, увидел соседа Саню Непорожнего. — Что случилось, Иван?
— Ничего… — буркнул Иван. Он недолюбливал Саню — тот вечно скандалил с ним: то курицу Иванову в своем огороде увидит, то кобель отвяжется и через его двор пробежит, а тому все не нравится. Сами ничего не держат, живут вдвоем с женой налегке, для себя, даже детей не завели.
— Я догадываюсь, какой у него траур, — отозвался Федот. — Постановление, говорят, вышло против скотины, в городах и рабочих поселках запрещается держать. Если ты рабочий, то и будь им, а нечего раскорячиваться между тем и другим: не то ты пролетарий, не то ты крестьянин. Путаница, понимаешь, получается. Но моя печаль позади, я давно определился — свою корову ликвидировал! — хвастливо сообщил Федот. — Тяжело с нею стало. Корм добывать тяжело. Пасти негде, все вспахали. Косить тем более негде. С ножиком да с мешком разве на такую прорву наскребешь? Ей на зиму скирду сена надо. Масло покупал в магазине, чтобы сдать налог. Интересно получается: думал, не проживу без коровы. А привык, и будто так и надо! Поросенка, правда, держу. Это — копилка. Туда-сюда, глядь — он и подрос. Сальце свое, колбаска. Теперь придется и его ликвидировать.
Мужики загудели, кто негодуя, кто одобряя, большинство негодовало:
— Нашли беду в чем! Если человек скотину держит, кому от этого хуже? Шо я, спекулирую тем салом или мясом? Если даже и продам лишнее, я ж продаю дешевше, чем в магазине. Ну?
— Мне хуже и тебе хуже, — решительно пресек говорившего Непорожний. — Вон в газете пишут, сколько эти частники хлеба скотине травят. Хлеба!
— Кому травят? — огрызнулся Иван. — Коровам? Ты, наверно, не знаешь, чем она питается, грамотей? Ты думаешь, она мясо ест, а булкой с маком заедает и кофием запивает.
— Знаю я, чем она питается! Знаю, не думай! Ну, а сено, солому чем ты сдабриваешь? Хлебушка не добавляешь?
— Добавляю, — сказал Иван. — А как же не добавлять?
— И поросенку?
— И поросенку.
— Вот тебе и ответ! — обрадовался Непорожний своей победе в перепалке. — Это когда-то скот кормили комбикормом…