Вспомнился разговор о запрете на скотину, и настроение сразу испортилось, даже шаг замедлил. Однако поддернул мешок, вздохнул, зашагал быстрее.
4
Проводив Ивана, Романовна снова принялась за масло. Ближе к концу комочки все крупнее, сыворотка все жиже. Наконец она вытащила мутовку, стряхнула, пальцем счистила с нее налипшие комочки и принялась выбирать рукой из горшка масло. Процеживая сквозь пальцы пахту, она сбрасывала крупинки масла на ладонь левой руки, и с каждым разом комок все рос и рос, а она лепила к нему все новые и новые крупинки, пока не выбрала все. Потом она понянчила белый «колобочек», пошлепала его, как новорожденного ребеночка, и уложила на блюдце.
— Во, есть маслецо! Сейчас накормим вашу мамку свеженьким.
— Ой, мам, вы обо мне беспокоитесь! — отозвалась Генька. — Детей вон лучше покормите.
— А то они голодные! — И тут же обратилась к внукам: — Несите хлебушек, намажу вам свеженьким. Ух, пахучее-то какое! — Она обернулась к горшку, чтобы ополоснуть масленые руки в пахте да вылить ее в пойло, и вдруг увидела: Гришка пьет ее, пахту, через край, подняв двумя руками горшок. Заулыбалась: — Вот у нас и бычок объявился! Нравится тебе сколотинка, внучек?
— Ага! — сказал Гришка, отдуваясь. — Вкусная! Кисленькая!
— Ну, и пей на здоровье, пей. Вот же правду говорят, что она пользительная. Телятки да поросятки вон какие гладкие бывают от нее. И ты тоже будешь гладкий да сильный!
Она намазала скибку белого хлеба Зинке, стала отрезать Гришке, но тот отказался:
— Я потом.
— А потом — суп с котом, — сказала Зинка.
— Тебе на закуску с хлебом вприкуску, — отбрил сестренку Гришка.
— А ты, Гень? Подать или, может, встанешь да поешь как следует?
— Встану…
— Встань, поешь свеженького. А я пока уберусь, да надо обед готовить. И поросенку пора уже ставить варево, скоро есть запросит.
Кот прилип к бабушкиным ногам, трется, мяучит.
— И этот просит! Ну, што ты скажешь! Надо дать, ждал ведь сколько, — она отщипнула мякиш хлеба, обмазала его тонким слоем масла — разве что для запаха только, бросила в угол. Кот, мурлыча, принялся за еду.
5
Дотемна Иван горбатился на своем участке, торопился одолеть его весь, чтобы завтра уже не приходить сюда. Не хотелось время убивать на ходьбу. Каждый час дорог, дома огород еще ждет его рук, лучше лишнюю грядку вскопает за это время. Правда, с осени огород почти на треть «усох» — тем разумнее надо засадить оставшуюся часть. Да и на низу не зевнуть бы, прихватить грядку-две, хоть низ теперь уже и не его стал.
Дело в том, что осенью поссовету зачем-то вздумалось перемерять огороды. Перемерили и нашли, что они почти у всех больше нормы. Притащили свою лошадку, нашли где-то плуг однолемешный и провели из края в край поперек огородов борозду, отрезали низы — от ручья и до взлобка, самую лучшую часть. И наказали: не трогать эту землю, так как отныне она передается в распоряжение местного колхоза, хотя в этом колхозе и своей земли с избытком, не успевают обрабатывать. Каждый раз поселковых просят ему на выручку. Но не докажешь же? Закон есть закон. А помидорчиков своих в этом году, пожалуй, не будет. Внизу они хорошо родили, там у Ивана и копанка есть, вернее, была, поливал из нее грядки, и помидоры родили величиной в два кулака — сладкие, мясистые. И огурчики, и капуста… На бугре того уже не будет — воды сюда не наносишься, не наполиваешься.
Время уходит, а низы все еще гуляют, колхоз что-то о них не вспоминает и ничего не делает. Поэтому кое-кто робко, потихоньку копает грядки на бывших своих участках. Вот и Ивану не хочется зевнуть, не хочется остаться в дураках.
Кончал Иван работу потемну, при цыганском солнышке. Все уже давно ушли по домам, а он все кланялся каждой лунке, клал зернышки, загребал землю ногой и слегка притаптывал.
6
Утром спросил у жены:
— Ты где грядку копала, на низу?
— Не, тут, за клуней. Люди копают и на низах, а я побоялась.
— А за клуней для чего?
— Под цибулю. Перчику хоть немного надо, стручкового… Болгарский тут вряд ли будет расти.