Взял лопату, принялся копать, однако вскоре бросил — не работалось. Походил по двору, заглянул в сарай. Поросенок поднялся ему навстречу, хрюкнул, заморгал белесыми ресницами — ждал, что его кормить будут, но Иван лишь почесал у него за ухом, повисел немного на загородке и ушел. В сенях зачерпнул из ведра железной кружкой воды, пил нехотя, долго.
Через открытую дверь в хату мать спросила:
— Че маешься?
— Воды пришел напиться…
— Опять Непорожний што-нибудь?.. Видала, как он с тобой балакал. Чего он?
— При чем тут Непорожний? — буркнул Иван. Заглянул к жене: — Как ты?
— Плохо…
— Может, врача вызвать?
— Толку-то от них… Ложиться в больницу мне не хочется.
— Лекарство выпишет.
— Так есть же все лекарства. И все советы их выполняю… — Помолчала. — Мне ж всегда весной хуже делается, а потом ничего. Потерплю. Огород надо копать, а я лежу… не помощница.
— Ничего, управимся… — Иван хотел сказать, скоро совсем, мол, станет легко и свободно — без коровы да без поросенка, один огород и останется, да и тот ополовиненный, но не сказал, не стал волновать жену. Обернулся к матери: — Думаю к сестре, к Нюрке, сходить…
— Сейчас? — удивилась та, — В будний день в гости? Или што случилось?
— К Карпу Гурину да к Федору Неботову надо — насчет совхоза договориться.
— А-а… Зайди и к Нюрке, зайди. Она ж рядом там, не зайти — обида будет. Зайди, проведай сестру, как она там, бедняжка. Гостинчик захвати детям…
— Соберите… Сала достаньте, и… чего там ишо?
— Это я мигом! — засуетилась Романовна. Нюрка — ее старшая дочь, смолоду осталась вдовой с тремя детьми, горе мыкает, из нищеты не вылезает, поэтому она всегда старалась хоть чем-нибудь помочь ей. То явно, а частенько и тайно от Геньки и от Ивана таскала она туда и сало, и яички, и творожок. Иван с Генькой знали об этом, но не упрекали ее.
Романовна метнулась в чулан, отрезала сала, завернула в чистую тряпочку, потом сбегала в погреб, достала кувшин с молоком, взяла из лукошка пяток яичек, завернула в газету, увязала все это в старый платок, подала Ивану.
— Осторожно неси, яички не подави.
— Во, навязали! Как же я буду по улице идти? Как на крестины…
— А ты иди огородами.
— На огородах сейчас людей больше, чем на улице.
— Тогда через выгон, там никого нет. Да и не молодой уже, чего стесняться? Невесты твои уже замуж повыходили.
— Ладно…
— Поклон передавай от всех нас да распытай, как она там, — наказывала Романовна Ивану вдогонку. Под конец укорила себя: — Самой бы мне пора сходить к ней, давно не была. Скажет, забыли все… — Вернулась в хату, заглянула к невестке: — Гень, поела б чего-нибудь?
— Не хочется мне…
— А есть надо. Откуда ж сила возьмется?
— Мне уже силы, наверно, не набрать… — Генька помолчала. — Мама… Я вот хотела вас попросить о чем…
— О чем же?
— Если я умру…
— Ишо што выдумала! — закричала на нее свекровь. — Ты об этом не думай и не балакай! Не накликай сама на себя беду. Словами такими не бросайся, они ведь, слова-то, тоже силу имеють. Раз, да два, да три сказал — глядишь, они делом оборачиваются. Особенно если на што плохое. Может, они так же и на хорошее откликаются — не знаю… Мы, наверно, не замечаем. А на плохое они быстро отзываются, это я уже и сама знаю. Так што ты об плохом не думай.
— Да мне теперь о чем ни думай…
— Опять!
— …Иван женится, приведет другую… Дак вы детей-то берегите, чтоб она не обижала их. Иван — сам суровый к ним, а если еще и она…
— Кто она? Кто она? Ты о чем думаешь? Ой, горе мое!.. Не надо, дочка, об этом… Может, на солнышке посидишь? Пойдем на двор, там хорошо, весна цветет. А?
Генька согласилась, и свекровь обрадовалась ее согласию, помогла ей встать, одеться, вывела на крылечко.
— Ну, гляди, как хорошо на белом свете. Сады зацветают, птички поють. А ты? Это мне надо уже собираться туда.
— Ну да!.. — не согласилась Генька. — Вам рано.
— А тебе приспело?
Генька улыбнулась: