Но вживание нового человека в семью проходило трудно. Шло время, а ни Гришка, ни Зинка ни разу не назвали Нину не только мамой, но даже тетей. Ухитрялись как-то обходиться без обращения к ней, хотя она всеми силами старалась расположить их к себе.
Отстраненная от домашних дел, Романовна тоже почувствовала себя лишней в доме, ненужной и заскучала, сникла. То все на ней держалось, то хлопот столько было — суток не хватало, и вдруг она оказалась не у дел, будто ее до времени насильно, хотя и с почестью, вытолкнули на пенсию. Захочет найти себе дело, возьмет тряпку пол подтереть, а Нина тут как тут:
— Не надо, мама, я сама сделаю.
Та вроде от чистого сердца, а Романовне кажется, что снохе не по нраву свекровья работа, и копится в душе обида. Все чаще стало прихватывать сердце. Однажды она ойкнула, опустилась на стул и больше не поднялась.
А через неделю после похорон Романовны пропал Гришка — убежал из дому. Прихватил из комода деньги — шестьдесят рублей — и исчез.
— Ну почему он меня так невзлюбил? — сокрушалась Нина. — Ведь я его не то что пальцем не тронула, слова резкого ни разу не сказала.
— Вот и зря, — бросил Иван сердито.
— Один раз только… Как-то взяла его курточку постирать и нашла в карманах табак и деньги… Деньги, знаешь, какие, мелочь, и вся в грязи. И медный пятак… Играет, значит, на деньги, в разбивалочку. Я ему только и сказала: «Гриша, не надо курить и играть, это до добра не доведет».
— А он што?
— А он: «Нечего, говорит, по карманам лазить. Не твое дело».
— Вот стервец! На «ты» назвал? Што же ты мне сразу не сказала? Ну погоди, паршивец, вернешься!..
— Думаешь, вернется?
— А куда он денется? Проест деньги, голод пригонит. Воровством долго не прокормится. Или милиция найдет.
Гришка еще был в бегах — почти такой же номер выкинула Зинка: не вернулась домой из школы.
— Да што же это они со мной делают? — закричал Иван. — Разве я железный? Ведь так можно с ума свихнуться!
— Успокойся, Ваня, — утешала его Нина. — Это я виновата…
— При чем тут ты? Ну, при чем тут ты?
— Я, я… Пришла в дом, и, как от черной чумы, все сгорело: года не прошло, мама умерла, дети разбежались… Я, я во всем виновата. Люди так и будут говорить. Уйду я, Ваня?..
— Еще чего придумала! Давай и ты беги! А мне што делать? В петлю?
— Ну, что ты?..
— Не наговаривай на себя: мать больной была ишо до тебя, сердешница. А Гришка набегается, прибежит. Какой же это мальчишка, если он не убегал из дому? От родных матерей и то бегают. А эту Зинку я сейчас пойду и приведу. Она у тещи, у Генькиной матери, больше ей некуда бежать.
Зинка действительно оказалась у своей бабушки. Иван сделал выговор теще, чтобы она не поощряла такие поступки детей: дома их никто не обижает. Все это детская блажь, результат бабских судов-пересудов. Он не против, чтобы дети ходили к бабушке, но пусть все это будет делаться умно и с ведома и разрешения родителей.
И хотя было уже поздно и Зинка уже лежала в постели, Иван не оставил ее ночевать, хнычущую и упирающуюся потащил домой. По дороге, сдерживая себя, старался спокойно выяснить причину побега дочери!
— Она тебя ругала, била?
— Не…
— Есть не давала?
— Давала…
— Ну а что она тебе сделала такое, што ты обиделась на нее?
— Ничего…
— Почему же ты убежала?
— А почему она у нас живет?
Иван в ответ только крякнул. Помолчал, набрался духу, стал разъяснять дочери, что к чему. Поняла та что-либо или просто смирилась, но больше не убегала.
А вскоре милиция и Гришку поймала. Но укротить его не удалось: в школу ходить он наотрез отказался и сказал, что дома жить все равно не будет. Тогда Иван попытался устроить его в Ясиноватское железнодорожное училище, и жить Гришка стал в общежитии. Теперь Иван раз, а то два раза в неделю проведывал его, привозил домашних харчишек. Гришка в училище прижился, не дурил, и Иван немного успокоился за него: может, выдурится парень, найдет свою дорогу в жизни. Однажды спросил у него:
— Ну а что же домой, так и не придешь?
Гришка двинул плечами, нагнул голову.
— Не тянет?
— Тянет… — признался тот.
— Так в чем же дело? Тебя из дому никто не гнал. Она… — Иван хотел сказать «мать», но язык не повернулся, и он сказал: — Она заботится о тебе, — он кивнул на узелок с харчами. — А?