— Это мерка — вот на таком расстоянии друг от дружки будете сажать луковки. Отмерила, воткнула палочку, сделала лунку и в нее сажай. Не глубоко, лишь бы землей была прикрыта. Сажай обязательно вниз вот этим местом, — Иван показал, где у луковички низ, а где верх. — А я сейчас бороздки нарисую, и начнем. — Иван взял легкую тяпку и уголком лезвия стал чертить поперечные линии через весь огород. Разлиновал, будто тетрадный лист для чистописания, и тоже принялся за посадку.
Работали дружно, охотно, сложности в этом деле никакой, только знай нагибайся. Закончили быстро — за полдня, и уже за обедом Иван подводил итоги:
— Вот и все! Теперь до весны свободны. А летом прополем раз или два — больше и не надо, и собирай урожай. А вы боялись! Как, Аня? Нравится тебе крестьянский труд?
— Ничего… Только спина болит, да и руки…
— Спина молодая, пройдет. И руки отмоются. Зато дело сделали — есть, что ждать, на что надеяться.
Весной, не успел сойти снег, Иванов огород весь в зеленых строчках — полезли из земли острые перья лука. А летом он — как камыш — высокий, густой. Ходит Иван по огороду, срывает стрелки — не дает ему осеменяться: пусть все силы идут в луковицу.
Смотрит на Иванов огород Непорожний, качает головой, удивляется:
— Ну, частник проклятый, ну, до чего же живуч, до чего оборотист! Иван Павлович, это ж ты явно на продажу насадил, не себе?
— Конешно. Себе мне и одной низки хватит.
— А это ж спекуляция?
— Какая же это спекуляция? Я ж своими руками это выхаживаю. Это если б я купил за рубль, а продал за два — тогда ты мог бы так говорить.
— Да ты философ! И теорию под свою базу подводишь.
— А как же? Каждый под себя гнет свою теорию, чтобы удобней было сидеть. У тебя тоже ведь есть своя теория?
Непорожний в ответ только головой качал:
— Ну, Иван, ну, Павлович! За тобой не угонишься! Только в сад меня впутал, а теперь — этот лук. Это ж живые деньги!
11
Лук уродился у Ивана отменный — то ли сорт хороший попался, то ли уход сказался. Головки выросли с Иванов кулак, а то и поболе. «Мясо» хрусткое, сочное, с голубыми прожилками. Завалили луком весь чердак, рассыпали его по потолку — сохнет. А тем временем Иван хлопочет, как бы его сбыть, чтобы и без колготни особой, и не продешевить. В прошлом году ходили по дворам заготовители, а в этом что-то не видать. Пошел Иван искать их сам. Пришел в центр, нашел контору райпотребсоюза, побрел по ее коридорам — читал вывески, таблички на дверях. Везде народу набито, как семечек в плохом арбузе, бьют костяшки на счетах, стрекочут вычислительными машинками. «Все считают… А что считают?» — проворчал Иван про себя. Нашел «Заготскот», нашел «Заготзерно», а то, что ему надо, не найдет. Где же «Заготлук»? Наконец решился, спросил, ему сказали. Оказывается, это совсем в другом здании и даже на другой улице. Пошел, нашел, постучался в дверь, ответа не дождался, открыл — в комнате никого. Не успел оглядеться, как из-за черной дерматиновой двери появилась женщина, шустрая, крашеная, и — к Ивану:
— Вы к кому, товарищ?
— А вон туда, — указал Иван на черную дверь.
— По какому вопросу?
— Цибуля у меня… Лук то есть… Сдать надо…
Женщина снова открыла дверь и с порога сказала вовнутрь кабинета:
— Наум Иванович, тут вот к вам товарищ, лук привез…
— Какой лук? Из какого хозяйства? И почему сюда, а почему не на базу?
В глубине кабинета громыхнул стул, и в дверях появился сам Наум Иванович — здоровый, краснолицый мужик.
— Откуда? — спросил он у Ивана. — В чем там дело?
— Лук у меня…
— Из какого хозяйства?
— Со своего.
— Частник, что ли?
— Ну… частник… А што?
Наум Иванович сердито посмотрел на секретаршу, выдержал паузу, сказал:
— Проводите товарища к Цыбаркину, пусть он ему объяснит.
Повели Ивана по замызганному коридору, нашли Цыбаркина. Сидел он за столом, лысый, пучеглазый, слюнявя языком пальцы, перекладывал с места на место какие-то бумажки и отбрасывал косточки на счетах. «И этот считает…» — подумал Иван.
Придавив кулаками свои бумаги, Цыбаркин досадливо выслушал секретаршу и обернулся к Ивану, всем своим видом давая знать, что ему очень некогда.
— Цибуля у меня… — начал было Иван, но Цыбаркин прервал его: