Прибегали не раз и дети Неботовых — любовались Жучком. Те всегда стучат в уличное окно, по привычке боятся во двор входить: прежняя собака, Рыжик, облаивала их не раз. Как застучат ребята в окошко, Павловна кричит: «Да идите, не бойтесь, Рыжика ж давно нема».
Со всеми перезнакомился Жучок, всех знает, кто приходит к его хозяйке. А тут кто-то совсем чужой грохнул дверью. Грюкнул — открыл, а не закрывает, что-то делает в сенях. Ходит, шаги тяжелые, чуланной дверью скрипнул. Совсем ни на что не похоже. Взглянул Жучок на Павловну — та ничего не слышит, переступил с ноги на ногу и тявкнул громко на дверь. Павловна вздрогнула от неожиданности и тут же удивленно и весело воскликнула:
— Глянь, глянь! Гавкает! Есть сторож, чужих уже различает!
А Жучку не до шуток, смотрит на дверь настороженно, и тогда Павловна, чтобы успокоить его, выглянула в сени:
— О, да тут и правда люди. А я думала, он просто так голос подал. Заходи, потом будешь порядок наводить. Да я и сама б управилась. — Павловна прикрыла дверь, чтобы не студить комнату, пояснила Жучку: — То ж не чужая, своя… Дочка моя, Танюшка пришла.
Жучок успокоился, сел на задние лапы, но глаз с двери не спускал.
Вошла грузная немолодая женщина, лицом похожая на Павловну: такие же брови черные, такие же глаза в темных глазницах, такой же нос — крупный, «картошкой». Вошла, поставила у двери тяжелую сумку — и к Жучку.
— Дак вы уже, я вижу, не одни? Вам теперь не скушно, можно было мне еще неделю не приходить. — Она присела на корточки: — Какой чудно-о-й!.. Я думала, живых таких и не бывает, только на картинках рисуют да детям игрушки придумывают. — Она хотела погладить его, но Жучок опередил ее, ткнулся влажным носом в руку, нюхнул. От руки несло стойким холодом и угольной гарью. Так пахнут руки Павловны, когда она по утрам чистит плиту: кусочки кокса кладет бережно в железный ковш, а шлак бросает в ведро. Потом этот шлак и золу из поддувала она выносит и возвращается с углем и дровишками. Уголь холодный, а дровишки самого разного происхождения: тут и сухие ветки от яблонь и вишен, и осколки от какой-то мебели, и кусочек просмоленной старой шпалы. Положит она в черную пасть печи клочок бумаги, потом дрова, а сверху бережно, словно строит домик из кубиков, — кусочки угля. И подожжет. Пламя схватит бумагу, побежит, языками промеж прутиков, загудит весело. Павловна посмотрит какое-то время в повеселевшее теперь нутро плиты, перекрестит и закроет. И только потом взглянет на Жучка и скажет: «Гори, гори жарко, приедет Макарка». Жучок ткнется ей в руки носом, нюхнет угольный холод, посмотрит в глаза. «Сейчас будет тепленько. Хорошо — уголек тянется пока, до тепла должно хватить. А тепло в хате — и на душе теплее. Погоди, руки помою, видишь, какие грязные. В угле…»
А еще рука пришедшей дочери пахла свежеиспеченным хлебом. Этот запах был приятен, и Жучок, чтобы запомнить его как следует, ткнулся в ладонь раз-другой и под конец даже лизнул ее.
— Ласковый, — сказала Татьяна. — Где вы его взяли?
— Неботовы принесли, — отозвалась Павловна. — Не дают заскучать. И харчей носють ему — молока. А ты где ж пропала? Я уж думала, не случилось что, хотела людей просить, чтоб зашли к тебе, узнали…
— Да закрутилась. — Поднялась Татьяна, вытирая руку об изнанку пальто. — То день работала, потом — ночь. А с ночи сменилась, сменщица попросила подежурить за нее, брат женится. А то со своим колотилась, — усмехнулась она.
— С Иваном?
— А то ж с кем.
— Опять запил?
— «Опять», — отмахнулась Татьяна и стала раздеваться. — Будто он бросал когда. С работы задумал уходить. «Тяжко», — говорит. Работал на «химику» — тяжко, на путях — тяжко. Пошел в совхоз. Ну это он любит — возиться со скотиной. Нашел, думаю, дело по себе. И опять же не то, что на производстве, строгости такой насчет выпивки там нету. Приходил домой веселенький, хвастал: «О це робота!» И вдруг — «тяжко». А я думаю: «Что-то тут не так». Пошла сама в совхоз выяснять. А бригадир мне говорит: «Надоело, каждый день пьяный». Упросила не выгонять, а домой пришла, отчертовала как следует и сказала: «Если выгонят с работы, домой не приходи, не пущу, будешь, как собака, под забором валяться». Так он уже второй день тверезый.
— Да, нашла себе заботу…
— Ну а шо, те лучче были? Этот хоть меня не бьет. А если што, так я сама его поколочу. А те гады, што один, што другой — драчливые были. И хорошо, что завеялись.
— Да и то, твоя правда. А я жду, вот прийдет зятек, попрошу его акацию срубить.
— Ой, нашли кого просить! — воскликнула Татьяна. — Да у него ж и руки не туда глядят. Бутылку самогонки ему — вот его работа.