— Да не, Таня, я не всю, не всю… — быстро отвечает он жене.
— Останется и до дому, — бросает кто-то, и снова дружный хохот покрывает все разговоры.
Настроение создалось веселое, теперь любое слово примется, любая острота будет к месту. Как в разгоревшийся костер бросай сухую ветку, бросай сырую — все сгорит: одна ярким пламенем вспыхнет, другая с треском и дымом, но все, все даст свой огонь, тепло, свою искру.
— Вася, Алеша, — выглянула из сенец Павловна. — Гости томятся, может, будем садиться за стол?
— Так и мы ж гости и тоже томимся, — отозвался Алексей. — Все пришли?
— Да кто хотел — пришел.
Гасят мужики окурки, давят ногами, повалили в хату, толпятся в передней — никто первым не решается войти в горницу.
— Проходите, проходите, — кричит Павловна передним. — Садитесь, кому где нравится.
Она в новых сапожках и в новой кофте, седые волосы гладко зачесаны назад и собраны на затылке в пучок. Василий смотрит на мать, видит, как она счастлива в эту минуту, как радостна, как в этой радости соединилось что-то старческое и детское с материнской гордостью, и сделалось ему вдруг грустно и тоскливо. Вспомнил, что впервые он понял, что значит женщине остаться вдовой в двадцать восемь лет, когда ему самому было уже тридцать, вспомнил, и сделалось стыдно за то счастье, каким светилась сейчас его мать. Что она видела в жизни? Ничего… А жизнь-то прошла уже… Прошла, что ни говори, как ни украшай ее, как ни расцвечивай, — уже больше ничего не будет. Впереди — только закат…
Он шел последним. Мать оглянулась, подбодрила:
— А ты что, как сирота, в хвосте тянешься? И смурной… Да что с тобой нынче?
— Ничего, — улыбнулся Василий. — Я ж свой, дома, пусть гости рассаживаются.
Он вошел в горницу, а ему и места уже не осталось. Потеснились, раздвинулись, втиснулся между Алексеем и Николаем.
— А именинница что же стоит? И — Таня? Идите, идите, еще потеснимся!
— Ничо, ничо! Сегодня мой день — постою, — отвечает Павловна. — Нам же подавать надо…
Расселись гости, растянули через все колени длинные чистые полотенца, успокоились, ждут какой-то команды. И вдруг в этой тишине донесся с улицы жалобный визг Жучка.
— Жучок… — всплеснула Павловна руками. — Это ж он обиделся, что я его не пригласила в хату… Единственная живая душа, с которой я живу… — Павловна улыбалась, а слезы катились, катились по щекам, не сдержать их. Махнула рукой — наливайте.
8
Алексей шепнул брату:
— Тебе первый тост. И вообще — бери командование в свои руки.
— А может, ты… Я как-то не умею…
— Нельзя, ты — старший.
Василий встал, попросил тишины.
— Как старшему сыну, мне доверено произнести первый тост и сказать несколько слов об имениннице. В таких случаях обычно вспоминают жизнь юбиляра, пересказывают его биографию. Я последую этой традиции, хотя вся мамина жизнь проходила на ваших глазах и вы многое из ее жизни знаете лучше меня…
Павловна не сдержалась, шмыгнула носом. Василий оглянулся:
— Мама, я ведь еще ничего не сказал…
— Не обращай внимания… Ну а што я сделаю, если слезы у меня так близко?..
Василий волновался, говорил сбивчиво, но слова подбирал теплые, проникновенные. Ему хотелось закончить свою речь шуткой, и он сказал:
— Всю биографию ее можно определить несколькими словами: жила с мужем, осталась с детьми, потом с внучкой, а теперь с Жучкой.
Женщины зашмыгали носами, потянулись за платками. Последние слова, которые он произнес с улыбкой, никто в шутку не принял: это была правда…
— Мы понимаем, что мама заслуживает лучшей участи, — продолжал он, немного смешавшись. — И приложим все силы, чтобы облегчить ее жизнь. Я рад, что у мамы хорошее настроение. Это настроение подарили ей все вы своим приходом на ее праздник. Спасибо всем вам за доброе отношение к маме. Спасибо вам, мама, что у вас столько друзей; спасибо вам за все, что вы дали нам, своим детям, и простите, если мы иногда совершали и совершаем непутевые поступки: мы ведь все еще дети. Желаю вам крепкого здоровья, бодрости, долгих лет жизни! — Василий чокнулся с матерью, поцеловал ее и залпом выпил граненую стопку. Где-то там, вокруг, загомонили гости, завозились, вставая, тянулись чокнуться с именинницей, стукались стаканы, раздавались поцелуи, выпивали, крякали. Василий ничего этого не видел, склонился над тарелкой, высасывал сок из красного соленого помидора. Заел, спросил у брата:
— Плохо, да?
Тот успокоил:
— Нормально! Продолжай вести собрание.