Приехала она поездом, на вокзале ее встретила Татьяна. Торопливо вбежала Павловна во двор, обняла кинувшегося к ней Жучка, чмокнула в нос, потрогала молоденькое, привязанное к подставке деревцо каштана и быстро-быстро направилась в хату. Вошла, раскинула руки:
— Хатушка моя дорогая, стенушки мои родные, как я соскучилась по вас!.. — Она, не раздеваясь, опустилась на табуретку, смотрит вокруг, словно только на свет родилась. — Лучше горе горевать, да только в своем дому, в своей хате… Родным пахнет: теплом, побелкою…
А Жучок рвется с цепи, а Жучок визжит, лает до хрипоты, просится к Павловне, наконец она услышала его, и лицо ее задергалось плаксиво:
— Кать, да отвяжи ж Жучка, глянь же, как плачет: он же тоже соскучился, бедненький. Ждал сколько, а я только поздоровкалась с ним — и сразу в хату. Ему ж обидно…
Отвязала Жучка, и он стремглав влетел в сени, потом в комнату, бросился Павловне на колени, лизнул ее в губы, она отстранилась, придержала его рукой, а он вырывался, тянулся к ее лицу, повизгивал.
— Ну, ну, глупенький, успокойся… Я уже дома буду. Насовсем приехала… И никуда не поеду, никуда. Нагостювалась. Ну, хватит, хватит, успокойся. Дома я, дома. — Она сжала его коленями, гладила рукой его голову, а он смотрел ей в лицо черными блестящими глазами и слушал, слушал, словно боялся пропустить хоть одно ее слово…
ТИМКИНА БАЛАЛАЙКА
Рассказ
— Завихляла старуха: спустило заднее левое…
Семен — шофер и все определяет по аналогии с машиной. Определяет очень точно и метко.
Бабка Доня, некогда молодая и быстрая, теперь совсем сдала: постарела, ослепла, на левую ногу охромела. Но во всем теле все еще сохранилась прежняя моторность: руки при ходьбе работают быстро и энергично, как паровозные коромысла, правая нога переступает уверенно и твердо становится на землю. Вот только левая подкачала. Оступилась на порожке, подвернулась. Вывихнула бабка Доня ногу, припадает на нее.
Метнулась бабка Доня от соседки через улицу к себе во двор и вскоре вышла, прижимая к груди узелок. Мчится посередь дороги, вздымает пыль левой ногой. Думали, мимо куда-то торопится, нет, повернула к нам. Голову высоко держит: глаза отказали, не видит, вся надежда на уши, прислушивается. Слышит нас, улыбается издали, чуть в сторону.
— Вася, ты, детка? Слышала, приехал мамку проведать, молодец. — И сует Сеньке узелок с яблоками: — На, детка, отведай яблочков, у вас в городе, наверно, и нема таких. Все купи, все купи, а тут свои растут. Возьми.
Семен застеснялся, не знает, как быть.
— Да это я, баб Доня, — проговорил он.
— А, Сенька!.. Непутевый ты, Сенька. Че обманываешь бабку Доню? Обещал угля привезти, а не везешь? Даром, что ли? Заплачу-у-у.
Семен еще больше засмущался, покраснел, папиросу затоптал, оправдывается:
— Привезу, баб Доня. И денег мне ваших не надо. Привезу. Вот будут выписывать нам на работе, выпишу и привезу. Еще только макушка лета, успеется.
— «Макушка». Не увидишь, как и зима прикатит. А где ж Вася? Ты — Вася? — обернулась ко мне бабка Доня. — Возьми, сынок, — протянула яблоки.
— Зачем?
— Свое. Угощайся.
— Аванс в счет будущего гонорара, — пояснил Семен.
— А ты молчи, непутевый.
Но Семен не послушался и не смолчал:
— Наверное, за консультацию какую-нибудь. Баба Доня судится со своей невесткой. Как ваше дело, баб Доня?
Смягчилась старуха к Семену, и даже губы задергались, растрогалась — вот-вот заплачет.
— Да как… — сказала она. — Кто ж бабку старую будет слухать? Кому я нужна? — И ко мне: — Ты скажи мне вот, детка, сыночек Вася, скажи, мой дорогой: рази есть такой закон, чтобы не примать подарок?
О чем спрашивает бабка Доня, я сразу не мог взять в толк и посмотрел на Семена. Но тот только улыбался снисходительно, глядя на старуху, и ничего не говорил. Поймав мою заминку, бабка Доня пояснила:
— К примеру, я хочу подарить внукам, отписать им что-то, а она отказывается, не примает. Рази есть такой закон! Ты вот грамотный, ближе к начальству разному, так найди мне тот закон, чтобы заставить ее принять. Да я и не ей, гадюке такой, а внукам подарить хочу. Но по малолетству за них должна расписаться мать. Теперь тебе понятно? А закон такой должен быть.
Между бабкой Доней Царевой и ее невесткой Настей велась ожесточенная затяжная война. Когда она затухала и на короткое время наступало перемирие, на нашей улице становилось веселее и уютнее. Но как всякая война, она неожиданно вспыхивала с новой силой — с криком, с треском разбиваемой мебели, со звоном посуды, с плачем испуганных детей, и тогда улица пустела, затаивалась, жила как-то зажмурившись. Враждующие стороны метались по соседям — вербовали себе союзников. Но их война так надоела всем, что никто не хотел в нее ввязываться даже в качестве посредника, именуемого впоследствии свидетелем. Известно, что у нас вообще не любят свидетельствовать в суде, даже в серьезных делах, а тем более избегают этого в склочных.