— Это Романов багаж, — засмеялась Клавка.
— О, то добрый багаж! — похвалил Карпо. — Такой багаж я люблю.
По дороге домой они с Ульяной обсуждали нового зятя. Человек вроде неплохой. С инструментом пришел — это хорошо. Не пьет…
— Совсем не пьет — даже чудно как-то, — сказала Ульяна. — Не было б тут какого подвоха.
— Да какой тут подвох? — усмехнулся Карпо.
— И веры, видать, не нашей, — сокрушалась Ульяна.
— Как это не нашей? — удивился Карпо. — Чернявый — так что ж такого? — Помолчал. — Придумаешь черт-те што: веры не нашей. А ты какой веры?
— Нашей, какой же, — обиделась Ульяна, — Не знаешь, што ли?
— Нашей! А какой?
— Ну, этой… християнской. А то еще есть другая. Сектанты. Может, он баптист. Видишь, не пьет. Если не больной, значит, верой запрещено.
— Будто без веры нельзя не пить! Вон Родион Чуйкин не пьет, так что? — сказал Карпо. — Веру какую-то придумала! Ну и пущай. А те обое были нашей веры, чтоб им ни дна ни покрышки.
Помолчали. Карпо вспомнил что-то, усмехнулся, решил подшутить над бабой:
— Скорей всего, он из цыганов.
— Ишо что выдумал! — отмахнулась Ульяна. — И не похож.
— А што? Тебе ж вера нужна? А у них вера как раз православная.
— Бреши больше!
— Они крестятся на иконы и крестики носят. Сам видал. И мастера хорошие. Ковали.
— Цыганва — они на кого хочешь перекрестятся и носить будут, что хочешь. Мужики ходят с сережками в ухах. А на цыганках сколько всего навешано. Одних дукачей разных — целые низки висят на грудях, узнай там, какой они веры.
— Вера! Был бы человек хороший, — сказал Карпо. — И перестань, не галди что ни попадя. Жили б только…
— Да, то — да, то — да… — согласилась Ульяна. — Дай-то бог.
Роман оказался человеком хорошим. Год уже живет с Клавкой — лучше и не надо. И не только в своей семье хорош, все соседи довольны им: уважительный мужик, общительный. А теперь вот у них и ребеночек родился. Карпо, когда увидел внучонка, немного удивился: «Ишь ты… Смуглявенький… Значит, Романова кровь переборола. Ну, и ладно». И опять повторил:
— Лишь бы жили, как люди.
Мальчишку назвали по отцу — Романом. Клавка настояла. Уж больно много лиха она хватила от непутевых мужиков, и теперь хотелось ей, чтобы сын пошел в отца. Старики против этого особо возражать не стали, а Роману-отцу даже приятно было такое.
Роман-младший, будто знал, чего от него хотят, радовал мать своей похожестью на отца: рос спокойным, крепким и сообразительным. Он ни разу не закапризничал, ни разу ничем не заболел, очень быстро стал узнавать отца и мать. Бывало, подойдет Клавка к его кроватке посмотреть, как он там, спит ли, не сползло ли одеяльце, а он, уже проснувшийся, лежит, смотрит осмысленными глазенками в потолок, будто думу какую обдумывает. Увидит мать, улыбнется ей беззубым ротиком и засучит ногами от радости. А Клавка тоже рада, всплеснет руками:
— Ну какой же ты у меня славненький! Это ж ты, наверное, награда мне за все мои мучения?
Услышав голос матери, Ромка ходуном весь так и заходит, ручками, ножками замолотит: говори, мол, мать, говори приятные слова.
— Да неужели же ты понимаешь, что я говорю? Ну разумник мой!.. Ну умник мой!..
И хвалится Клавка не нахвалится, придет к своим — только и разговору, что о Ромке: как засмеялся, как посмотрел, как откликнулся. Карпо не одобрял Клавкины восторги:
— И че болтать лишнее? Мальчишка как мальчишка. Они все в таком возрасте умные да разумные, а в школу пойдет — куда што девается: дурак дураком.
— Ну да! — не соглашалась Клавка. — Вы поглядите на Ромку, какой у него лоб крутой. А глаза? Рази ж такие глаза у детей бывают? Как бровки насупит, как посмотрит — прямо страх берет, будто в самую душу заглядывает.
— Сочиняй больше! — сердился Карпо. Не любил он эти разговоры еще и потому, что был суеверен, боялся сглазу. «Сглазят мальчишку эти бабы неразумные», — ворчал он про себя и уходил, чтобы не слышать их.
А Ромка не унимался, продолжал удивлять всех. Трех лет ему еще не было — сам через весь поселок пришел к деду в гости. Увидела его Ульяна, руками всплеснула.
— Внучек? Один дорогу нашел? — она присела к нему, разговаривает, а сама прислушивается: кто-то же должен вслед войти — отец или мать, а может, Надюшка. — С кем пришел, внучек?
— Сам, — сказал Ромка твердо.
Выглянула Ульяна в сени — никого, во двор — тоже никого. «Спрятались, что ли? Шуткують?» — подумала она, но шутка затянулась. Она опять к Ромке:
— Ты с кем пришел, внучек?
— Сам, — повторил Ромка. — Где деда?