Все больше и больше пустеет Южная Русь. Тяжело здесь жилось мирному, промышленному люду. Не пойдет и работа на ум, когда не знаешь, будешь ли цел завтра: того и гляди, что степная погань нагрянет и к себе, в свои степи, погонит целые толпы в горькую неволю да в работу тяжкую. А не то так и русский князь какой-нибудь, враждуя с другим, наедет с дружиной своей и воями, нивы потопчет, запасы заберет, а воины его, набранные из всяких встречных людей, охоч их до боевой жизни, а еще больше до грабежа, вконец разорят – и лошадь возьмут, и скотину со двора сведут, да и других пожитков не минуют. Тут для поселянина совсем плохое житье. Много появилось в это время на Руси бедняков. У иного и силы довольно, и сноровка, и уменье есть, да без сохи и без лошади земли не вспашешь. Остается одно – идти в работники, в наймиты к тому, у кого и соха есть, и лошадь лишняя найдется. Чтоб с голоду не умереть, шли бедняки в наемники к богатым. Таких наемников называли обыкновенно «закупами». Иногда они даже сами добровольно за деньги как бы продавали себя в неволю или шли в «кабалу» к богатому хозяину на несколько лет или на всю жизнь; тогда они назывались холопами и должны были, как рабы, быть в полной воле своего хозяина. Такие холопы жили на земле своего господина, работали на него, получали за это известную долю сбора с полей. Дети их обыкновенно тоже становились холопами. Рабы прежде были большею частью из пленных иноземцев, а с XI в. на Руси стало от бедности все больше и больше людей обращаться в холопство. Кроме беспрестанных усобиц и нападений половцев пустела Русская земля и от других бед: неурожаев, голода, повальных болезней…
Народ с благодатного, хлебородного юга все больше и больше переходил на север. Земля здесь была хуже, бывали зачастую неурожаи, да жить было покойнее: усобицы тут бывали реже, да и половцы сюда не заходили.
Запустели южнорусские области: Переяславская, Киевская и Черниговская. «Пуста земля моя, – говорит один переяславский князь, – от половецких нашествий!» А другой князь жалуется, что у него в Черниговской области города обезлюдели, что живут в них только псари его да половцы (пленные).
Плохо живется мирному люду во время постоянных войн да смут бесконечных, но в такое время много является и воинственных людей, которые так к войне привыкают, что она для них, словно охота, становится любимым делом, потехой молодецкой. Немало было на Руси таких князей-удальцов, которые только и ждали удобной поры, чтобы развернуться, показать свою удаль. Дружинники, постоянно ходившие с князьями своими на войну, тоже были падки до нее; силу и удаль здесь могли они показать, да и добычу захватить можно было хорошую. Нетрудно было тогда собрать удалому князю себе дружину и шайку воинов: дружинники других князей могли, как люди свободные, явиться и предложить свои услуги в случае войны.
В XII в. по южным окраинам Русской земли осталось население, которое привыкло к войне; оно терпело от набегов половцев, но и само, улучив время, готово было мстить врагу тем же.
Много было удали, силы и молодечества на Руси, да все это тратилось попусту, и князья не могли совладать с исконным своим врагом – половцами. Беда была в том, что не было единодушия у русских князей, ссорились они между собою, воевали и даже иной раз сами путь показывали половцам на Русскую землю.
Сказание о походе Игоря
Лучше всего можно видеть, сколько было отваги у князей и как напрасно тратилась она иной раз, из древнего сказания о походе в 1185 г. северского князя Игоря Святославича и брата его Всеволода. Вот это сказание («Слово о полку Игореве»).
«Не начать ли нам, братья, печальное сказание о походе Игоря? Станем сказывать повесть свою по былинам нашего времени, а не по вымыслам Бояна (древнего певца). Боян вещий, когда хотел кому песнь воспеть, то носился мыслью по лесам, серым волком рыскал по полю, сизым орлом парил под небесами… В старые времена князья на охоте пускали своих соколов на стаю лебедей; чей сокол прежде настигал лебедя, в честь тому князю первому и песнь пелась. Боян же не десять соколов пускал на стадо лебедей, а клал свои вещие персты на живые струны, и они сами князьям славу рокотали.
Начнем же повесть свою об Игоре. Наполнилось сердце его ратным духом и доблестью, захотелось ему повести свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую. Недоброе знамение было ему: солнце затмилось; тьма покрыла воинов его. Неймется князю: доблесть полонила сердце его. «Братья и дружина, – говорит он, – лучше изрублену быть, чем в плен попасть!.. Сядем, братцы, на своих борзых коней, поглядим на синий Дон. Хочу копье свое испытать в поле половецком с вами, русичи, хочу голову свою там сложить или напиться шлемом из Дону». Кони ржут за рекою Сулою. Гремит слава в Киеве. Трубы трубят в Новгороде (Северском). Стоят знамена в Путивле. Игорь ждет милого брата Всеволода. И сказал Игорю Буй-тур Всеволод (за силу свою и удаль сравнивается он с буйным или ярым туром):