— Ладно, ладно. Знакомьтесь-ка лучше вот. И не забудьте, что я вам сказал. До свидания.
— Есть, товарищ комбриг! — лихо козырнул Скородумов и, когда Орехов отошел подальше: — Где это он тебя откопал?
— Да я пулеметы драил в эскадрильи капитана Твердохлебова. Ну и свиделись.
— Так вы что же, раньше знали друг друга?
— Учился у него.
— А-а, понятно. Ну пойдем, покажу тебе наши анналы. Где пожитки-то? Забирай.
— А я прямо из каптерки и сюда. Пулемет так на столе разобранным и остался.
— Понятно. У вас, извините, обмоточка развязалась.
Четушкин покраснел, нагнулся и, пыхтя, завозился с непослушной темно-зеленой лентой. Скородумов, уперев руки в бока и широко расставив ходулистые ноги, посматривал как кот на мышонка, наклоняясь то влево, то вправо.
— Скоро или уж не ждать?
— Готово. По снегу в них хорошо бы лазить, а для лета один зуд.
Скородумов шел, а Иван рысил, чтобы не отставать. Навстречу попадались механики, приветствовали старшего лейтенанта, оборачивались, глазея на неравную пару и, ничего не поняв, пожимали плечами.
— Где ты там? — командир звена остановился, поджидая Четушкина. — Как бы не потерять тебя, а то войну проиграем.
— А я думаю, не маетесь ли животом, товарищ старший.
Скородумов улыбнулся:
— А ты занозистый. В меня. Откуда же я тебе экипаж наберу? Ну, стрелка-радиста хорошего дам. Витьку Петрова. Этот не проглядит. Мы его так и зовем Сычом. Веришь, ли, башку на сто восемьдесят градусов поворачивает. Моторист с механиком есть. Стрелкача из вашего брата, из оружейников возьмем. Вот со штурманом… Ч-ч. Нет штурманов. Грозятся прислать, так не знаю. Сюда, пожалуйста, — Скородумов пропустил вперед себя Четушкина на сверточек. — Через черемушник прямее.
Черемушник накрыл их черно-зеленой волной. Стало прохладно и тихо. Крупные кисти переспелой ягоды тяжело висли воронеными шариками, манили. Четушкин, придерживая пилотку, собирал складки на сухом затылке и еле шевелился.
— Давай, слазим, попасемся, — не удержался он от соблазна. — Я сегодня не ел. Завтрак проспал.
— Местные девки узнают — засмеют. Скобари черемуху за ягоду не считают. Свиней кормят.
— Эрунда. Давай?
— Ты воевать приехал или по деревьям карабкаться? Шагай, покормим чем-нибудь.
— А вы как партизаны живете. Тайные тропки у вас это…
Старший лейтенант разговора не поддержал. Его начинала донимать забота, где брать штурмана с неба упавшему асу.
Тропинка-прямоток выскользнула из кустарника к огородному пряслу и расплылась желтым глинистым пятном у перелаза. За огородом огромным скворечником насупился темной тесовой крышей дом, обнесенный глухой оградой.
— Острог, не жилище.
— Да, уж у них во двор воробей не залетит. Тебя подсадить или сам перемахнешь?
Иван хотел похвастать, что он старый кавалерист, и трясло — не лошадь, но вовремя спохватился: совсем тогда проходу не даст жердина осиновая.
— На грядку не наступи, а то запахов потом не перенюхать. Хозяйка у нас с душком.
Вошли в дом. И Иван поразился: в таком высоком доме такой низкий потолок. Настолько низкий, что даже он достал бы до него руками, а Скородумов, боясь стукнуться об матицу, прошел через кухню на полусогнутых, побарахтался в занавеске на дверях в горницу, протащил за руку Четушкина и остановился посередине комнаты, нагоняя впечатления.
В горнице двенадцать кроватей. Четыре заправлены, и видать, что давно. Одна со скомканным одеялом, у оконца — скородумовская, на остальных потревоженный сон.
— Опять улетучиваться? А, посыльный. Дислокацию приволок? Чего молчишь? — прицепился к Ивану с крайней койки.
— Хи, дислокацию. Принимай, ребята, пополнение: командир экипажа Иван Прохорович Четушкин.
— Брось трепаться.
— Не иначе прямо из резерва Главного Командования.
— Издеваются над авиацией.
А хозяйка, которая успела прильнуть к косяку:
— Плохи же, знать-то, наши дела, коли уж ребятишек стали брать на аеропланы. — И вздохнула.
Четушкина зачислили на летное довольствие, выдали фуражку с крабом, реглан, унты и вообще все остальное на меху. И все на вырост. Не нашлось сапог да штурмана. А без штурмана на задание не полетишь, не пустят. И живет Иван Прохорович в экипажной, как путничек, выпросившийся на постой к зажиточному и скупому хозяину. Не слыхать его, не видать. В столовую ходил самым последним: вдруг тому, кто с боевого вернулся, не достанется. Ест не ест, спит не спит. Намеки слушать надоело. Летуны всегда летуны. Ночники особенно. Оторвется от нее, от родимой, как в чернильницу нырнет. Перед носом всего и свету, что фосфор приборов. Под утро вынырнет — живой! Сердце от радости зудится. Ну, и чешут тогда, кто чем достанет.