— Миш, но они же…
— Не надо. Насильно мил не будешь. Еще что-нибудь скажете? — обратился он к родителям Семена.
— Нет, это все. Пойдем, Зин.
И дверь за ними закрылась.
— Кошмар! — не унималась мама. — Приходят, обвиняют ребенка черт-те в чем!
— Они думают, что Толя виноват, — рассудительно заметил папа. — Нас там не было, а люди наговорят всякого, сама знаешь.
Ужин прошел в молчании.
Торик ворочался на своем диване и пытался понять, как так получается: находишь друга, и вдруг его так нелепо отбирают. Первая потеря, нелепая и несправедливая, огорчала и душила слезами. Он всхлипнул. Но потом затих и задумался: интересно, такое случается само собой, нечаянно? Или… жизнью людей кто-то управляет, подталкивая их в нужную сторону? Какая странная мысль, еще успел подумать он и уснул.
Но в зыбкий момент перед самым его засыпанием где-то в коконе своих неведомых глубин легонько пошевелилась Судьба. Она-то уж точно знала, что с кем произойдет, когда и — самое главное — зачем.
Глава 3. Кедринск
Август 1973 года, Кедринск, 8 лет
А потом было лето… Хорошо, когда у тебя есть бабушка. Еще лучше, когда две: можно жить то у одной, то у другой. И бабушкам не обидно, и Торику разнообразие, ведь это два очень разных мира, каждый со своим укладом и людьми.
Сегодня Торик проснулся у бабушки Саши. Когда-то в этом крестьянском доме под соломенной крышей родилась мама, но с тех пор многое изменилось. Крыша теперь настоящая и покрыта шифером. Недавно провели электричество, подключили радиоточку. Правда, готовила бабушка по-прежнему на печке да на керосинке, а вместо холодильника молоко и масло ставили в тазиках прямо на землю в «прихожей», которая здесь называлась «сенцы» — маленькие сени.
Громко цыкали маятником часы, тяжелая гирька медленно опускалась все ближе к полу. На часах — кошачья мордочка, а в прорезях с каждым качанием маятника лукаво бегали зрачки зеленых глаз.
— Доброе утро! — раздался вдруг задорный девичий голос. — Вы слушаете «Пионерскую зорьку»!
— В эфире «Пионерская зорька», — бодро подхватил парень.
Зазвучала музыка, начались репортажи с мест, но это мало интересовало Торика. Он неуклюже сполз с печки-лежанки, где была устроена постель, натянул шорты и рубашку, убавил громкость радио и уселся на сундук за стол.
— Проснулси никак? Оладушки буишь?
Скрипучая дверь, обитая толстым слоем дерюги, впустила в дом бабушку Сашу.
Торик без труда понимал ее выговор, хотя отвечал на привычном, городском, не пытаясь ее передразнивать. Вот бабушка Маша, ее сестра, прожила лет на двадцать больше, так ее понимать сложнее. Поначалу в их семье было девять братьев и сестер, а потом… Не все мужчины вернулись с войны, женщины выходили замуж и уезжали, родители умерли.
На стене висели пожелтевшие фото — без рамок, просто так, почти весь семейный архив. Там, в застывшем мире прошлого, все еще были живы и жили вместе, здесь. А теперь в доме остались только две сестры.
— Буду, конечно!
Когда бы он отказался малость подкрепиться? В этом Торик очень поддерживал Винни-Пуха. Бабушка довольно улыбнулась: какое счастье, когда не надо внука уговаривать!
— А на обед, тадазначица, у мине запланирван кулешик грибной, помнишь, вчарася говорушки-то собирали с тобой?
— Помню, много нашли за Гневней.
Торика позабавило внезапно всплывшее у бабушки официальное словцо «запланирован». Говорушками местные жители называли луговые опята. Бабушка — большая мастерица по части приготовить что-нибудь вкусное буквально из ничего. «Жись каво хошь научит», — невесело усмехалась она каждый раз, когда Торик узнавал от нее что-то новое. Как вместо мыла можно стирать травой мыльнянкой, а стебельки «баранчиков» (первоцвета) не просто можно жевать, они еще и больное горло лечат.
— На вот, пойишь, оно и голова враз просветлеется, и в руках силы прибавится, — приговаривала бабушка, ловко расставляя на столе оладьи, творог, печеное яйцо, хлеб и чашку чая.
— Я тож тады ща-аю попию, — неожиданно присоединилась бабушка Маша, старшая сестра бабушки, живущая вместе с ней. — Я хучь яво и не люблю, но штойто яблыщка хотца.
Дрожащей рукой она взяла маленький нож с кривым лезвием, неспешно покрошила еще зеленое яблоко, высыпала в чашку с чаем и накрыла сверху блюдцем.
— Зуб нету, — донеслось сквозь череду пыхтения, — а йись-то хотца. Няхай варятся, они-то, они-то.
Торик мысленно перевел для себя: «Зубов нет, но есть хочется. Пусть заварятся, полежат так, оставлю». Бабушку при желании вполне можно понять.