Но это так, лирическое отступление.
Местоположение лагеря было живописным, неподалеку неспешно струилась река Мо́ча, приток Пахры. Название реки было основанием для бесконечных упражнений в остроумии урологического направления.
Нам только что объявили, что в воскресенье – родительский день, и я отправился в лес, поискать какой-нибудь подарок для мамы, она-то уж точно должна была приехать.
Лагерь был обнесен забором, выходить без сопровождения за его пределы нам строго запрещалось, как и многое другое: добираться до московской трассы или же заходить туда, где стояли столбы с белыми табличками и черными надписями на них: «Запретная зона! Осторожно, мины!» За этими предупредительными столбами была протянута колючая проволока, но, видимо, давно, потому что она обветшала, кое-где лежала на земле, а кое-где была порвана.
Конечно, после войны повсюду были произведены разминирования, но, скорее всего, подростки, которые занимались за буханку хлеба смертельно опасным делом – поиском и обезвреживанием мин, какие-то немецкие и наши подарки пропускали.
В первую смену на немецкой прыгающей мине подорвалась корова, ее вывозили на телеге, и нас выстроили вдоль дороги, чтобы мы могли наглядно убедиться, что бывает с неслухами: у коровы всё брюхо и круп были рассечены осколками, из живота выпирали сизые внутренности.
Я пошел в лес, недавно проверенный саперами, куда нас выводили вожатые – погулять или поиграть в военные игры. Скоро я нашел чудесное семейство подосиновиков и стал соображать, как бы мне его сохранить до родительского приезда. Так ничего не придумав, я устроился поудобнее на теплом свежем пне и начал читать книгу.
Это был «Разгром» А. Фадеева, который библиотекарша отказывалась мне выдавать:
– Читать надо по программе.
Но я поведал ей, что уже читал Мопассана, а «Декамерон» знаю почти наизусть. Бдительная библиотекарша, напуганная моим намерением исполнить Декамерон на память, и потрясенная моим опытом книжного разврата, выдала-таки мне повесть для восьмого класса.
Про Мопассана и «Декамерон» я наврал; я, конечно, слышал об этих запретных книгах, которые должен был прочитать всякий, желающий как можно скорее повзрослеть, но из «Декамерона» знал только невинную новеллу о трёх перстнях – прочитал в какой-то хрестоматии, случайно попавшей мне в руки.
Я начал главу «Страда», и скоро весь солнечный мир померк вокруг меня.
Вместе с Мечиком я подслушал разговор командира партизан Левинсона и врача отряда Сташинского.
Они сговаривались убить своего товарища, тяжело раненного бойца Фролова!
Убить своего!..
Они придумывали себе оправдания: надежд на выздоровление никаких, Фролов все равно умрет, тащить его с собой непосильно, оставить нельзя – японцы будут мучить и все равно убьют…
Я с ужасом понимал, что эти резоны – неоспоримы.
Я всем своим существом ощутил, что попал в смертельную и невыносимую ловушку, из которой нет выхода.
Я должен был согласиться с Левинсоном, но я не мог этого сделать, я не мог перешагнуть через себя.
Левинсон приказал дать яд немедленно, но так, чтобы никто не догадался, и прежде всего сам Фролов.
Но Фролов все понял и спокойно принял яд из рук своего боевого товарища.
Гвозди бы делать из этих людей, но отчего-то решение Левинсона не вызвало у меня восхищения.
«Революция должна нести свободу, радость и новую жизнь», – напряженно размышлял я, даже не подозревая, что почти дословно совпадаю со старым евреем Гедали, – «А какая же радость убить своего товарища, только потому, что он ранен, и его тяжело тащить? Как потом жить?»
Меня раздавила безвыходность положения – куда не кинь – всё клин.
Я понимал – это проверка. Или я, как Мечик, не гожусь для революции или я должен протянуть Фролову мензурку с ядом.
Я нехотя догадался, что кровь бывает разная – алая, яркая, праздничная, когда героически гибнешь в открытом бою, на миру и смерть красна.
А есть кровь страшная, черная, липкая, один раз запачкаешься – и вовек не отмоешься.
Мрачные предчувствия охватили меня.
Как и большинство моих сверстников, я был готов погибнуть в жарком бою, но добивать своих…