…И в темной этой ночи не видно, а только слышно, как с воем проносится вдоль реки вражеский самолет — ищет переправу и сбрасывает бомбы одну за другой; бомбы рвутся внизу часто-часто, и, когда попадет на мелкое место, вздымаются и отсвечивают в огне взрывов водяные столбы. Угодит такая в паром — и пропал! А наши все равно переправляются. Вот и он, Витька, стоял бы на том понтоне, сжимал бы автомат в руках и зорко всматривался вперед.
— ….хорошо, что успел на том берегу окопчик вырыть, — продолжал отец. — Хоть согнувшись в три погибели, да укрывался. Слышу — тр-р-ах!. - совсем рядом разорвалась, осколки так и брызнули, точно ветер надо мной просвистел… Спасла мать-земля, спасибо ей. А потом пошли наступать — и пошли, и пошли!
— Мину сразу отличишь по взрыву, — заметил дядя. А Витька-то думал, что все снаряды одинаково рвутся; нет, — оказывается, мина рвется так, будто большое — сухое дерево разом переломят. Это он ребятам непременно расскажет.
Полураскрыв рот, он жадно слушал, иногда быстро взглядывая на мать. Глаза ее как будто следили за тем, что появлялось перед нею: вот они налились слезами, вот в них мелькнула тревога, страх… И Витька понял, что мать, как и он, видит то, о чем вспоминают сейчас отец и дядя. Федюшка — тот сидит безмятежно, вытаращив глаза…
Витька не, раз спрашивал у отца, как они воевали и побороли фашистов. Но в обычное время от отца не добьешься, чтобы он рассказал что-нибудь о войне. «Страшно было, папка?» — спросит Витька. «Во время боя, сынок, всегда страшно». — «А самым смелым как?» — «Тоже так. Им тоже страшно. Только которые опасности еще не понимают, тем вроде кажется, что не страшно…» Нет, видно, бойся не бойся, а если человек знает, за что он в бой идет, то он и страх в себе переборет!
— Я помню, Алеша, когда мы выехали из Познани, заезжали в госпиталь и поотстали немного от своей колонны. Идет поляк, я его и спрашиваю, чтобы проверить себя: «Как ехать на Берлин?» А он показывает перед собой: «Берлин — просто!» По-ихнему «просто» — это значит «прямо». А по-русски выходит, будто до Берлина дойти уже просто. Какое там «просто» — сколько в последних боях полегло товарищей! Знаешь, Алеша, и наши деревенские там были. Да вот мы с тобой сегодня, не доезжая Маркелова, встретили человека, останавливались. Я еще спросил его: «Неужели в район пешком идешь?» А он ответил, что на попутной подъедет.
-‘ Как же, помню, — ответил дядя Алексей. — Невысокий такой, сумрачный.
— Так вот, этот Николай Ломов при взятии Познани первый — и под каким обстрелом, ведь голову поднять нельзя было! — вылез на кирпичную стену цитадели и укрепил там красный флаг. Как мы все тогда бросились вперед…
Ага! Вот он, отцовский-то орден Славы!
— А сейчас-то Ломов… — начала мать.
— А что сейчас? — спросил дядя Алексей.
— Ладно, Алеша, об этом потом поговорим, — сказал отец. — Расскажи теперь о себе.
И дядя стал рассказывать, на каких стройках он работал после демобилизации. Интереснее всего оказалось, что на Украине он восстанавливал электростанцию, которую ему же самому пришлось взрывать при подходе немцев.
— А как вы взрывали, дядя Алексей? — перебил Витька. Ему ясно представилось: в ночной темноте советский офицер под огнем врага бесстрашно ползет взрывать плотину…
Но оказалось все совсем не так.
— Взрывать было не так трудно и не так опасно. Заложили в нескольких местах заряды взрывчатки с электрическими запалами, заранее протянули провода на нужное расстояние, оставалось только крутнуть ручку подрывной машинки… Вот это и было самое трудное.
— Что? Сами могли взорваться? — Витька с волнением подвинулся ближе: он же знает, как разведчики вызывают «огонь на себя»; сколько раз он читал, что на войне так постоянно делается.
Прямо перед дядей Алексеем красовался теперь Витькин облупленный нос, блестящие глаза Кати и — над столом — подпертые ладонями щеки Федюшки. И, может быть, оттого, что дяде — Витька это безошибочно чувствовал — были милы три пары уставившихся на него глаз, он сказал серьезно, с сердечным дружелюбием:
— Нет, товарищи мои; совсем не то. Взрывать-то приходилось свое кровное, дело рук своих. И не только моих лично, а рук нашего народа. Понимаете, в чем трудность),
— Понимаю, дядя Алексей, — сказали вместе Витька и Катя.
— А потом ее совсем восстановили? — торопясь узнать, спросил Витька.
— Лучше прежнего сделали.
Витька смотрел во все глаза: что-то еще додумывалось, доходило в его голове, чтобы совсем стало понятно.
— А вы, дядя Алексей, все сами строите, на электростанциях?