Сегодня ожидали пассажирский пароход сверху. Витька уже различал за далекой зеленой полосой острова тонкую струйку дыма, словно легкий серый мазок на голубом небе. Заговорившись с Антоном, он и не заметил, как из-за поворота показался пароход и постепенно стал виден с левого борта во всю свою длину, белый и нарядный. Он шел очень легко, быстро приближаясь, и все яснее обозначался большой полукруг у него над колесами с надписью крупными буквами: «Александр Невский». Пароход начал поворачивать к пристани, все укорачиваясь в длину. И теперь шел прямо на Витьку — узкий, высокий, разбрасывая в стороны от носа буруны воды. Витьке было видно одновременное движение колес с обоих его бортов. Блестели на солнце огромные окна салона верхней палубы; там, около окон, стояли люди и смотрели на берег.
Пароход продолжал поворачиваться и подходил к пристани, вырастая в длину. Теперь он был виден с правого своего борта. Только дым, идущий из трубы, тянулся по ветру все в том же направлении, и казалось, что он остается на том же месте, пока пароход поворачивается.
Потом бросили трап, с парохода пошел народ. С верхней палубы кто-то из стоящих там людей крикнул:
— Алексей Васильевич, вы с нами?
— С вами, конечно! — весело отозвался дядя Алексей, махая фуражкой.
И Витька вдруг так остро и ясно почувствовал, что вот дядя был целый месяц с ними, а теперь уезжает и потом будет работать с теми людьми, которые на такой большой реке и с такого большого парохода узнали его и окликнули.
Дядя Алексей был свой человек здесь. Вот он с тетей, Лизой сейчас поднимется по трапу и надолго уйдет из Витькиной жизни…
— Ну, до свиданья, Витя, сказал дядя, прощаясь с ним, — теперь мы будем работать недалеко от вас, видеться будем часто.
И Витька как будто заглянул в какую-то новую для него жизнь, очень широкую, но оттуда было недалеко и до Витьки, и до Антона, и до Феди, и до обоих Митюшек.
И, жалея расстаться, но уже надеясь, что это ненадолго, Витька обнял дядю Алексея.
С высокого берега, где стояли Витька с Антоном и Федя с Митюшкой, им хорошо было видно верхнюю палу, ту, где стояли дядя Алексей с тетей Лизой. Витька долго смотрел на них, пока пароход не стал медленно отваливать, увозя их, как казалось Витьке, не очень далеко: ведь сказал же дядя Алексей, что теперь они будут работать на Оби!
А пароход повернул и теперь легко шел по стремительной воде в синеющую просторами даль.
Да, сколько бы еще ни пришлось Витьке видеть прекрасных урожаев в своей жизни, все же урожай этого года в Сибири был таким, какой запоминается на всю жизнь! Когда теперь, помня наказ дяди Алексея, Витька попадал на поля, босые быстрые ноги несли его то мимо высокой ровной стены пшеницы, и Витька с восхищением смотрел на золотой ее разлив, то его встречала душистым медвяным запахом бело-розовая гречиха, то величавая рожь стройно и густо заслоняла перед мальчиком кругозор. И, поневоле остановившись, Витька глядел на плотные ее стебли, такие гладкие и упорные, и, поднявшись на носках, едва доставал рукой тяжелые золотые колосья.
Дожди прекратились, снова наступило вёдро, и теперь, когда Витька прибегал купаться, по всему берегу Светлой были видны тонкие линии, ровно и точно проведенные: река, постепенно мелея, оставляла след за следом, как будто отступала мелкими ступеньками. И только на крутых песках против Кедровки эти тонкие линии прерывались, песок тут сползал в реку.
Витька знал, что где-то в Сибири, не так уж далеко от Кедровки, весной этого года плуги снова и снова взрезали вековечную целинную степь, и вот уж и на ней ветер колеблет тучные колосья пшеницы! И на ней вырос невиданный урожай!
Казалось, если пойти от кедровских полей сквозь зеленые гривы обрамляющих их лесов, то так от одного поля до другого, полных спеющими хлебами, и дойдешь до тучной пшеницы на бескрайних целинных землях. По всей сибирской земле поднимались в это лето миллионы миллионов живых сильных ростков, выраженных руками и разумом человека. На самом деле в этом году «силы человека и природы соединились в одном торжестве».
Вот какая могучая, полная жизненной силы, лежала перед Витькой его родная земля!