— И ведь как сошлось! — горестно подхватил Витька.
И внезапно ему представился правильный выход — он вообразил себе необыкновенное; таинственное возвращение лодки: в темную ночь они с Антоном беззвучно поднимаются в лодке вверх по реке, к плотине, привязывают лодку в кустах ивняка, чтобы утром ее могли сразу увидеть; а сами ползком пробираются по берегу обратно. Или eщe лучше: бесшумно плывут вниз по реке до поворота, где спрятаны в кустах их штаны и рубашки… И Виктор рассказал другу свой план.
— И… и, главное, никто не будет знать, откуда взялась лодка, — заключил он.
— Это бы хорошо так, — согласился Антон, — да мне съездить придется дня на два по одному там вопросу. (Витька понял, что этот «вопрос» и есть то самое дело, о котором упоминал Антон.) Нынче, как стемнеет, давая отведем лодку, а то завтра или послезавтра мне будет некогда.
— Нынче отец с дядей Алексеем собираются на ночь пойти сеть поставить: я же всегда с отцом хожу.
— Ну, тогда, значит, дня через два, как возвращусь.
— Значит, решили?
Принятое решение имело ту очень удобную сторону, что освобождало голову от размышлений о лодке на целых два дня.
У Витьки все-таки вертелся на языке вопрос, куда собирается Антон и почему он сейчас так жалел мать. Но Витька не мог спросить о таком, раз Антон сам ничего не сказал ему. Это был какой-то неписаный закон, неизвестно как ставший необходимой частью их дружбы, — уважать душевные движения товарища, и Витька никогда не нарушал его. Трудно сейчас у Антона в семье, зачем же еще бередить и без того тяжелую рану товарища.
СРЕДИ СВОИХ
Отец прошел по избе легкой своей походкой, заглядывая на печь, под лавку, отыскал нужный ему ремешок, достал толстую иглу, воткнутую сбоку в оконный косяк, и сел починять сбрую. Завтра утром он собирался ехать по колхозным делам в Минино, в село, где находилась соседняя машинно-тракторная станция, и звал с собой тетю Лизу — по средам там бывал базар.
Витька смотрел, как отец пришивает к шлее оторванные ремешки. Таким серьезным, молчаливым Витька всегда знал отца во время работы и любил смотреть, когда он что-нибудь делал: чинил сбрую, как сегодня, или, заполнял учетные листы трактористов своей бригады. Отец иногда подзывал Витьку, и обычно тот с гордостью, что понадобилась его помощь, крупным своим почерком старательно вписывал в графы отчета, сколько осталось к началу десятидневки бензина, автола, дизельного топлива и сколько поступило с нефтебазы. Цифры, которые диктовал отец, получались у Виктора словно выпуклые: пятерка — бочоночком, шестерка — красивым крендельком. Вот и сегодня отец дал Витьке несколько сыромятных ремешков от сбруи и велел прокалывать их шилом в намеченных местах.
Витька прокалывал себе да прокалывал, а сам смотрел, как дядя Алексей сидит напротив отца и тоже занят делом: точит свой охотничий складной ножик. Хороший ножик у дяди Алексея! Вот вошла в избу тетя Лиза. По совету матери, они с дядей Алексеем с утра сегодня устраивали себе жилье на подызбице. «Где это?» — сначала не поняла тетя Лиза, но, когда Витька показал ей наверх, под крышу избы, мысль эта ей понравилась. На подызбице было высоко и просторно… Машинально тыкая шилом в ремешок, Витька внутренним своим взором мгновенно перенёсся туда: на длинном шесте у печной трубы висели свежие, попарно связанные березовые веники, в коробе лежал ворох льняного волокна, еще не очищенного от кострики; в большую щель на углу крыши виднелись огороды. Дядя Алексей сказал, что не ушел бы отсюда — так здесь хорошо! И Витька обрадовался, что им вместе нравится одно. А он-то вчера утром искал «особенное», что могло бы понравиться дяде, приехавшему из Москвы…
Задумавшись об этом, Витька больно уколол себе шилом палец и сунул его в рот. Тем временем тетя Лиза достала из чемодана привезенные мальчикам клетчатые рубашки, какие давно нравились Витьке, а Кате протянула розовое, цветами, платье. Катя приложила к себе красивую тонкую ткань, посмотрелась в зеркало и даже покраснела от удовольствия.
— Ишь ты, какая царевна-королевна объявилась! — хихикнул Витька. А сам подумал, откуда это тетя Лиза узнала, что кому понравится.
Всех ровесниц матери, начиная с ее сестры Дуни, Виктор обычно называл «тётка Дуня», «тётка Даша», а тех, кого не любил, даже и «тетка Мотька», но жену дяди Алексея он, встретив, сразу назвал «тетя Лиза». «В городе все так называют», — подумал он. Тетя Лиза казалась «городской», это было сразу видно хотя бы по прическе, по тонким ее чулкам (такие у них в деревне носили только молодые девушки в нерабочее время); ясно было, что она не жила и никогда не работала в деревне. В таких чулках ничего и не наработаешь.