— Еще, какой деловой-то! — обрадованно подхватил Жуков. — Верно, вы его поняли, Алексей Васильич.
«Жуков-то сам ничего не понял», — подумал Витька.
— В общем, дождался человек, когда в деревне люди жизнь стали налаживать, — обращаясь к дяде Алексею, многозначительно сказал Илья Прокопьевич.
— Вот-вот! Не прозевал, — ответил Жуков, с довольным видом поглядывая на окружающих.
— А если завтра в городе станет выгоднее? — спросил дядя Алексей.
— Ты, Федор Степаныч, недопонял, — сказал отец. — Возвращение в колхоз тоже разное бывает. Один свою выгоду ищет, другой — не только свою. Вот и гляди, кто надежнее будет для завтрашнего-то дня в колхозе!
Федор Степанович только крякнул.
— Да вот… — сказал Малинин, — ждем завтрашнего, а вчерашний-то день виснет на нас и того крепче. Глядите, Алексей Васильевич, почему это в сельпо не обходится без воров? Вот Ломова будут судить…
Сердце у Витьки сжалось: правда, значит, что Малинин с его отцом «засудили» дядю Николая.
— Что ж, ты его за руку схватил? — насмешливо спросил дядя Лаврентий. — Еще разбираться в этом деле, ой-ёй-ёй, как придется!
— У нас, Лаврентий, долго думать не будут! — махнув рукой, как будто о решенном деле, сказал Володькин отец.
— У вас-то, конечно, не будут… — Насмешка еще сильнее прозвучала в голосе кузнеца.
Отец ничего не говорил, а Витька ждал: что он скажет? И Витька почувствовал, что здесь, в этой окружавшей его тишине, среди большой семьи близких с детства людей, сейчас течет без слов какой-то важный спор. Течет и разделяет.
Почему же в этом споре не слышит он голоса своего отца?
— А как твое мнение об этом. Григорий Васильич? — как будто угадав немой вопрос Витьки, спросил кузнец.
— Я — председатель ревизионной комиссии, — сухо ответил отец. — Открылось хищение — мое дело передать в Райпотребсоюз. Назначат следствие, разберутся. Кто виноват, тот и ответит.
Так обидно показалось Витьке, что отец отстраняется от защиты дяди Ломова! Разве это одно и то же, если отвечает за свою вину совсем плохой человек или твой товарищ? А то сразу — хищение!
Сколько раз видел Витька этот ряд людей, усевшихся на бревнах во дворе их дома! Мерцающие в полутьме огоньки, разговоры, прерываемые раздумьем. Сложная жизнь взрослых еще раз приоткрылась ему сегодня, но он слушал все рассеяннее, задумчиво следя за огоньками цигарок, которые блестели перед ним и плыли в темноте.
— …Вот буду завтра в Минине, зайду в эмтээс, — ответил кому-то отец.
Услыхав это, Витька так и вскочил.
— Чего ты? — сказал отец. — Иди-ка спать. Завтра поедешь со мной: пока я буду в эмтээс, ты посмотришь там за лошадью.
Витька чуть не заорал от радости: из-за разговоров взрослых он совсем забыл, что собирался просить отца взять и его с собою в Минино. Теперь можно было сидеть спокойно и слушать.
Но, как только Витька собрался спокойно слушать, он задумался о завтрашней поездке, потом внимание его привлекли мерцающие за рекой зарницы. Он! Покатилась звезда!.. В проулок за избой проскакали уже смутно различимые кони… Наверное, Митюшка теткин Дунин сидит на Бойце, охватив босыми ногами лошадиные бока, и размахивает хворостиной…
И внезапно сквозь дрему услышал голос дяди Алексея:
— Не думаю я, чтобы человек, показавший себя на фронте, пошел по такому пути.
В ШЛЯПЕ И ХРОМОВЫХ САПОГАХ!
В Минино выехали в четыре часа утра. Отец говорил тете Лизе, что это поздновато.
— Тут сумасшедшие такие базары — на восходе начинаются, а в восемь часов уже нет никого.
Витьке же казалось, что они успеют.
Чуть крапал дождь, когда выезжали за деревню, и скоро дорога стала рябая от дождевых капель. Потом дождь перестал, хотя больше половины неба на западе закрывала синяя, словно грозовая туча. Туча опускалась за лес, покрытый молодой листвой. Когда телега выехала на густо-черную торфяную низину, налево от дороги, за ярко-зеленым болотом, лес был весь освещен лучами чуть поднявшегося солнца. Таким его Витька еще никогда не видел.
Это было то освещение, которое можно уловить лишь изредка, когда прямые низкие лучи проникают в самую сердцевину леса, стволы деревьев как бы выступают вперед, а за ними словно дышит зеленая, светлая глубина. Освещается не густолиственная вершина дерева, не подножие леса, а все дерево, весь его ствол со всеми его ветвями. Край леса на фоне синей, грозовой тучи был теперь совсем молодым и светлым, из-за него появились, словно два столба, неяркие концы широкой радуги. Оба конца удлинялись вверх, пока не сошлись, образовав высокий радужный свод. Цвета в нем постепенно становились ярче, определеннее.