— Смотрите, смотрите, тетя Лиза! — закричал Виктор. — Это же лучше любой картинки! Так ни за что не нарисовать!
— Э, да ты художник! — ответила тетя Лиза и тоже засмотрелась. — Нет, Витя, бывают художники, которые могут и такое передать. Ты еще увидишь настоящие картины. Один художник — Айвазовский — сумел нарисовать радугу над морем.
— Эта радуга, наверное, к хорошей погоде, да, папа?
— У нас, сынок, считается к вёдру крутая, с сильным синим цветом, — ответил отец… — а когда в ней больше зеленого, та воду собирает, и зовут ее «водосбор».
Ехали проселком. Колеса то и дело попадали в глубоко разъезженные колеи, pазворачивая их еще глубже, телега кренилась набок, иногда ухала вниз так, что тетя Лиза хваталась рукой за грядки. Витьке было очень весело. Когда с горки лошади бежали быстрее, от копыт их отлетали комья свежей липкой грязи и звучно шлепались о передок.
Наконец лес кончился, начались луга. По краям дороги теперь стояли высокие травы, над ними, растопырив широкие резные листья, поднимались высокие «пучки». Из них можно было делать насосики и брызгать друг в друга водой. Тетя Лиза назвала их «пиканами» и сказала, что их любят медведи. Витька это принял на веру.
На базар в Минино, конечно, опоздали: за длинными столами стояло несколько скучных женщин: перед одной лежал десяток утиных яиц и зеленый лук. Перед другой — дикий лук, черемша.
— Это у нас и дома есть! — похвалился Витька.
Но черемши дома все же не было, и тетя Лиза купила целых десять пучков. Отвезли отца в МТС и там стали его ждать.
— Посмотрите, тетя Лиза, вон дядя Филипп едет, — сказал Витька.
Дядя Филипп с русыми солдатскими усами, в старой гимнастерке, подпоясанный ремнем, ехал верхом на рыжем, с темной полосой вдоль спины коне и вел в поводу вороную кобылку; она бежала легко и подалась вбок, когда всадник поравнялся с телегой. Но он тут же осадил своего коня так круто, что вороная набежала на задок телеги и ее тонкая, благородная голова просунулась между Витькой и тетей Лизой.
Нельзя было глаз отвести: такое умное и как бы внимательное выражение было в ее выпуклых темных глазах и во всей ее милой голове с настороженными ушками. Витька погладил белую полоску на ее лбу и посмотрел на дядю Филиппа: какой он был высокий, широкий в плечах и тонкий в поясе! «Такне, наверное, и были русские богатыри, — подумал Витька. — Вроде Добрыми Никитича».
— А, Витька! — густым, низким голосом сказал дядя Филипп. — Вижу знаменитого вашего брюхана: на что похож конь! Вот уж и правда, не лошадь везет овес едет. — Он посмотрел на тетю Лизу: — А это, верно, сватья приехала? Так здравствуйте, с приездом вас!
— Это, тетя Лиза, мамин брат, дядя Филипп из нашего колхоза «Рассвет». Он действительную в конной артиллерии служил и в эту войну тоже был артиллеристом, — пояснил тихонько Виктор, как будто это было самое главное, что могло интересовать тетю Лизу в новом родственнике. — Вы, дядя Филипп, одни?
— В том-то и дело, что один. Вот, приводил Победу ветеринару показать, заступила себе ножку.
Тут Витька и тетя Лиза увидели, что задняя левая нога у вороной забинтована, и сразу почувствовали, как запахло йодоформом.
— Отец-то в эмтээс пошел? — Дядя Филипп, казалось, был чем-то взволнован и тут же начал рассказывать, обращаясь к тете Лизе, как к давно знакомому родному человеку, который, несомненно, все поймет: — Ведь вот, сватья, какое дело тут получилось… Приехали цыгане, Ну, мы ничего, мы все-таки их любим; народ нескушный, мастера по слесарному делу, что хочешь сделают. И по шорному делу тоже: новую сбрую сошьют — залюбуешься… А уж лошадей любят — беда! Увидит хорошую лошадь, так и загорится: давай меняться! И тут, — дядя Филипп поднял вверх палец, — ты будь начеку! В этом деле они всегда свою выгоду имеют. И ведь вчера нашего председателя они чуть не обдурили, едва я его отговорил. Двух рабочих лошадей давали вот за эту нашу Победу. Уж как уговаривали! Узнали, что она маленько норовистая, — дядя Филипп большой своей рукой нежно погладил стройную шею вороной, перебрал гриву н вздохнул, — а она даже не маленько, а подходяще. Едва я их мену разбил. Старший ихний — такой хват речистый, Романом его звать… Да вот он идет!
Витька обернулся и оторопел: к ним приближался чернобородый, молодой еще цыган. Несмотря на жаркий день, на нем был надет пиджак и бархатный жилет с серебряными пуговицами, из-под жилета виднелась малиновая рубаха. Но самое главное — он был в фетровой шляпе и хромовых сапогах! Сапоги его были так начищены, что горели как солнце. В руке он держал ременный плетеный кнут; тонкий конец его змеей вился по пыльной дороге.