В тот же миг он увидел, как перегнавший его Матвей стащил с себя брюки и, сбрасывая на бегу туфли, появился там, где крутой берег почти навис над водой, Витька увидел летящее с высоты его тело, воронку воды, где он нырнул… и нот уже Матвей, плывя, пересекает реку, и вода кипит под сильными ударами его рук. Еще раз показалась голова сестры с темным жгутом мокрых волос; со страшным напряжением Катя старалась плыть плечом вперед. И снова ее потянуло вглубь. На этот раз только белая, тонкая ее рука всплеснула воду и тут же исчезла.
Но уже Матвей вынырнул рядом, и Катя ухватилась за его плечо лишь на секунду и, словно набравшись сил, отпустила руку.
Как Витька бежал, как кричал, как очутился в воде, он не помнил; он застал себя на середине реки плывущим к сестре изо всех сил. И вдруг увидел, что Матвей мерно плывет на боку, держа на руке безжизненную Наташкину голову с закрытыми глазами, а Катя, — ой, в самом деле, Катя! — повернувшись на спину и раскинув руки, отдыхает на воде, и темные ее огромные глаза смотрят куда-то вверх, никого не видя.
Матвей вынес Наташку на пески против водоноса и, беспокойно взглянув на отставшую от него Катю, положил девочку лицом вниз; вода хлынула у нее изо рта. Откуда-то взявшаяся лодка с ходу врезалась в песок, Андрей Степанович подбежал к Наташке и стал мерно поднимать вверх и опускать ее руки.
— Катя, — позвал Матвей, — ты как?
— Ничего… хорошо…
Катя, пошатываясь, вышла на берег и упала ничком на песок. Отдышалась и сказала, медленно, как бы издали произнося слова:
— Это хорошо еще, что она за ноги меня схватила… Если бы за руки, пожалуй, и я бы утонула. — Посмотрела на Наташку и заплакала: — Бедная моя подружка! Не дышит…
— Дышит! — заорал Витька, вдруг понимая, какая настоящая угроза для жизни человека была в этом происшествии, неожиданно ворвавшемся в такой прекрасный, безмятежный день.
РОДИМЫЕ ПОЛЯ
Телега катилась легко по сухой, пыльной дороге. Витька с удовольствием смотрел на блестящую спину Рыжего, на его копыта. Они легко прикасались к земле и ставили на мягкой пыли ровные круглые отпечатки: большие — от передних растоптанных копыт, поменьше — от задних. В синем, обещавшем жаркий день небе широкими кругами плавал ястреб. Потом, махая крыльями, полетел к ближнему лесу и сел на тонкую верхушку лиственницы.
Накануне вечером дядя Алексей спросил отца, когда он возьмет его с собой на поля.
— Поедем-ка завтра, — ответил отец. — Как раз Илья Прокопьевич тоже едет со мной на дальнее поле. К уборке там надо оборудовать полевой ток. Вот мы прекрасно и съездим.
— А как же я? — закричал Витька.
— А я? — откликнулся о кровати как будто уже заснувший Федя.
Отец и дядя засмеялись.
И вот сегодня рано утром Витька сбегал в поскотину за конем, положил на телегу свежего пахучего сена, прикрыл стареньким половиком, а Федя, едва только заведи Рыжего в оглобли, забрался первым на телегу, «чтобы его не забыли», и сидел там, пока не поехали.
Наконец подошел Илья Прокопьевич, как всегда, в синей сатиновой рубахе, вылинявшей на плечах, высокий с пристальным взглядом темных, строгих как будто глаз. Но Витька знал, какой это прекрасный человек. Дядя Илья однажды подарил им с Федей железную шестеренку от трактора; зубья у нее, правда, были кое-где выломаны, но это никакого значения не имело. Ее можно было приладить на большом гвозде к концу длинной палки, мчаться и катить это сооружение перед собой куда угодно, пока не крикнет тебе над ухом рассерженный встречный: «Куда тебя лешак несет! Летишь прямо на людей!» У Володьки Малинина такой шестеренки не было,
— Этих тоже берешь? — показал Илья Прокопьевич на Витьку с Федей и усмехнулся. — Был бы у меня сегодня мотоцикл в порядке, одного посадил бы к себе. Да вот приходится самому с тобой попутчиком ехать.
— Пусть присматриваются да приучаются, — ответил отец, привязывая вожжи.
К чему им с Федей надо «присматриваться», Витька не понял и скривил было насмешливо губы: кажется, уж поля-то они видели не раз! Отец взглянул на него и покачал головой. И как это он все видит?
На выезде из села Илья Прокопьевич показал на старый сосновый пень у самой дороги.
— Эх, пень богатеющий! — сказал он. — Каждый раз, когда езжу мимо, думаю: выкорчевать его смолья-то сколько вышло бы! Давно его заметил, верно, остался от бывшей здесь тайги.