— Широкий, как колесо у телеги, — сказал Витька. — Вот какое было дерево!
— А для чего вам смолье? — спросил дядя.
— Смолье-то? Да теперь, пожалуй, и не для чего… Лучили мы раньше. А вам, Алексей Васильевич, разве не приходилось со смольем рыбу лучить? (Дядя Алексей покачал головой: «Не случалось!») Очень уж красивая ловля! Правда, нынче запрещенная: подраненной рыбы много уходит и зря гибнет. Но ведь это как колоть!
Тут Илья Прокопьевич стал рассказывать разные случаи, и Витька вспомнил, как отец, вернувшись с войны, однажды взял его с собой лучить. Сидеть в лодке надо было тихо, дядя Илья бил острогой без промаха, ночь была темная-темная, а смолье ярко горело.
— А ведь острогу-то, Гриша, я у тебя на подызбице видел! — лукаво сказал дядя Алексей.
«И хитер же этот дядя Алексей!» — подумал Витька, сразу догадываясь, что дяде охота посмотреть, как лучат.
Острога дома действительно была. Она хранилась в сенях за дверью и без употребления изрядно поржавела. Витька как-то вытаскивал ее на двор: черен у этой остроги был очень уж гладкий и длинный, а Витьке тогда до зарезу понадобилась именно такая палка. Он и хотел отрубить ее сколько надо, но отец отобрал у него топор, да еще и подзатыльника дал, и забросил острогу на подызбицу.
— А знаешь, Григорий, — снова заговорил дядя Илья, — ведь можно Алексею Васильевичу показать, как с лучом рыбу добывают. После уборочной мы же будем озеро за старой Светлой спускать… Видали, Алексей Васильевич, там длинное озерко? Мы на правлении решили зеркального карпа в нем разводить. Вот и думаем это озерко осушить и прочистить.
— Здорово! — закричал Витька. — Вот вы, дядя Алексей, и посмотрите…
— Витька! — оборвал отец. — Опять лезешь вперед?
— Ну, я думаю, тогда пенек этот от нас не уйдет, — засмеялся Илья Прокопьевич.
— Нет, Илья, с пнем этим провозишься, — сказал отец, — а вон, гляди, те будут способнее.
В стороне от дороги на зеленой лужайке едва виднелись над землей подгнившие остатки когда-то врытых здесь столбов.
— Здесь, — сказал отец, — стоял хлев, голов на сорок скота. Был у нас Евсей Сытов, крепкий кулак, всегда работников держал, И лавка у него была. Еще его дедом был построен этот хлев. У Сытова, здесь в Кедровке, я и батрачил, это место первой моей работы. Ты, Илья, должен «самого» хорошо помнить.
— Сытова нам с тобой, Гриша, до смерти не забыть.
— Забыл бы, может, да метка осталась…
Глубокую эту, словно рваную, метку на плече отца Витька не раз видел в бане, даже трогал: глубокая, почти до кости! Так вот она откуда! А отец и не говорил!
Дядя Алексей взглянул на отца, но ответил Илья Прокопьевич:
— Сытовское дело! И ведь чьей рукой он его стукнул. Батрак был один у Сытова, темный, забитый парень, так этот дьявол Сытов навел его на Григория. Как уж он его, чем убедил, не знаю, но только он…
— Хватит тебе, Илья, неохота ворошить это дело… — перебил отец.
— Ну, был суд, а Григорий на суде сказал: «Шкворень этот направлен рукой Сытова — вот кто общий наш враг».
Отец молчал, думая о чем-то своем.
За поскотиной было поле с высокими, но редкими кустами картофеля. Отец показал дяде Алексею: неважно на этом участке их бригада посадили картофель!
— А кто садил? — горячо вступил Витька. — Это же Васькин отчим!
— Витька! — оборвал его отец. — Сам будешь работать, тогда суди.
Уже по обеим сторонам дороги встала высокая рожь с тяжелыми, крупными колосьями; смотришь на них и думаешь: вот, почему отец так хвалил ржаное поле. Но какие же поля пшеницы пошли дальше! Радуясь, что дядя Алексей видит их несметное богатство прекрасного хлеба, Витька вдруг и сам понял, какое оно огромное; немало надо было труда и заботы, чтобы вырастить его таким.
Дорога стлалась все дальше и дальше. Было необыкновенно хорошо ехать вместе со всеми и, показывая дяде эти знакомые и любимые поля, как бы заново открывать их и для себя.
— Знаете, дядя Алексей, здесь мы с папкой в поза прошлом году залежь подымали, — говорил Витька. Став на колени, он держался за дядино плечо и указывал вперед на круглое поле, где ветер перевевал шелковистый густой овес.
Рыжий бежал, помахивая длинным хвостом, и, хотя он вез четверых, не считая Феди, гладкие его бока были совсем сухие. Отец давал теперь ему бежать вольно, иногда придерживая, чтобы конь прошел шажком; ни спусков, ни крутых подъемов не было на дороге.
Широкие поля вдали ограничивались зеленой каймой леса. Порой лес подступал веселой гривкой ближе к дороге, тогда видны были белые и зеленые стволы берез и осин; трава на опушке местами была выкошена, и за ней стеной стояли густые заросли малинника.