Отец уехал, забрав с собой Федюшку. Над сухой дорогой долго стояла тонкая пыль, она постепенно садилась и расплывалась над полем. Витька увидел, что Илья Прокопьевич вместе с дядей посредине тока что-то меряют складным метром, и пошел было к ним, но передумал и полез наверх, на крышу. Он уселся на самом коньке и стал смотреть кругом. Антон все еще работал.
Да, вот как Егор Иваныч высмеял его — назвал работягой! Небось не видел, как Витька помогал Антону.
Сколько соломы на крышу перетаскал, очень хорошо работал… Сначала было интересно, а потом ему просто не захотелось, И Федька этот еще…
И тут его работа ясно представилась ему баловством: захотел и бросил! А настоящую — пока не кончил, бросать нельзя. Неужели у него духу не достанет работать по-настоящему? Он, Витька, возьмется сейчас и будет до конца дня помогать Антону.
Витька быстро перебрался к другу:
— Антон! Давай я опять буду тебе помогать! Ладно?
Друг не стал возражать. Теперь работалось весело. Захватив охапку соломы, Витька подавал ее на крышу; солома была прошлогодняя, от комбайна, пыльная и, когда Витька старался подобрать ее поровнее, сильно кололась. Ну и что же, что колется! Пустяки!
К концу дня крыша тока была вся покрыта. Друзья слезли вниз и уселись в стороне отдохнуть и полюбоваться трудом своих рук. Пустой сейчас ток стад постепенно заполняться в воображении Витьки разными «агрегатами» и работающими около них людьми. И он сам, учетчик, стоял тут же — значительная фигура на новом току.
Жара уже спадала. Одна из великолепнейших картин мира — плодоносящая земля, возделанная руками родных и близких Витьке людей, окружая мальчика, захватывала его в свою деятельную, полную забот и радостей жизнь, и он чувствовал эту великую связь земли и человека, не умея, может быть, сказать об этом словами.
Когда они с Антоном подошли к взрослым, сидевшим у костра, среди них Витька увидел отца и Федю. В ведре варилась каша и рядом на тагане был навешен закопченный чайник. Тут велись опять те разговоры взрослых, которые всегда так привлекали Витьку.
— Ехал я сейчас — какое же море хлебов! — сказал отец. — А ведь с малого начинали…
— А помнишь, Григорий, — спросил дядя Илья, — как ты шестнадцатого хозяина, дядю Евстрата, часов десять уговаривал? Он все никак решиться не мог.
— Почему «шестнадцатый», — спросил дядя Алексей, — и почему «уговаривал»?
— А вот почему, — ответил дядя Илья. — Трое нас колхоз-то начинали — Григорий, шурин его Филипп да я. С трудом набрали мы пятнадцать хозяйств. Желание у многих было, а смелости — хоть в люди занимать иди! Беднота — народ боязливый. Сомневались: как оно будет. Ведь таких полей, что нас сейчас окружают, никто и представить не мог. Григорий как самый грамотный поехал в Усть-Светлую. А в районе регистрировать нас не стали. Так и сказали: «Меньше шестнадцати семей — не колхоз, Добирай еще семью».
— Получалось, что организация колхоза зависела у нас от согласия дяди Евстрата, — усмехнулся отец. — А его уговаривали с двух сторон: с одной — мы с Филиппом, с другой — Сытов. Он не гнушался и сам по дворам ходить: «Не пишитесь, говорит, в колхоз, вам за это ничего не будет». Уж когда Евстрат совсем решил и дал согласие и я его заявление на листке из сынишкиной тетрадки и пятнадцати нашим приложил, Сытов снова пришел к нему; «Ты корову свою зарежь — семью ею прокормишь. А в колхоз отдашь — бросишь скотину, как в омут…» Уговорил-таки я дядю Евстрата. И снова двинулся в Усть-Светлую — теперь уже верхом. Спешить надо было: сев, семена. Не раз, держась за коня, переплывал овраги и речки. Филипп мне тогда коня своего дал, хоть и жалел его, хоть и трясся над ним…
— Как было коня не дать! — отозвался дядя Илья. — Много раз Григорий на волоске висел. Легко ли овраги переплывать: они в половодье весной как вздуют — черт его знает, хуже реки, куда!
— Однажды чуть не нырнул совсем — конь спас: повернул в другую сторону и вынес. А вода весенняя ведь холоднее осенней. Так у нас всегда Филипп говорит, — подмигнул дяде Илье отец, и таким молодым и сильным показался он Витьке! — Колхоз зарегистрировали, — продолжал отец, — но сказали, что никакой ссуды сейчас дать не могут. А у нас только и надежды было на ссуду. Ну, вернулся я, собрали мы с Филиппом новых колхозников и решили просить помощи в строковском колхозе: они образовались на год раньше нас, и урожай у них был хороший. Опять же меня и послали в Строково… Доправился и туда! Дали нам семян. На удивление, быстро дали, а ведь половину по дворам собирали из розданного на трудодни! Все понимали, что у нас момент дело решает, меня и не задержали вовсе. У меня и сейчас по спине мурашки бегут, как вспомнишь дорогу — два раза в Усть-Светлую да в Строково. Пока ездил простой, один, еще душа не болела, а тут ведь тяжелый груз — семена! Нам они были дороже золота — залог новой жизни. Вот что надо довезти в сохранности, а как довезти? Река-то разлилась, самое половодье было…