— Идем же, идем, сынок! — подняла Витюшку мать. — Ишь, как задумался! И не слышит!
И Витька побежал за всеми.
— А как у вас, Филипп, с охотой? — спрашивал дядя. — Около Кедровки уток, я вижу, полно, да вот ружья у Григория нет. Конечно, сейчас еще рано…
— Так ты, Алексей, к открытию охоты ко мне приезжай; у меня два ружья, оба хорошие. Сибиряки плохое оружие не любят.
— Да, уж сибиряки такие, — с гордостью сказал Витька, думая о дяде и сестре, — это верно.
— А ты сам, Виктор, как себя считаешь? — спросил дядя Алексей.
— Я, дядя Алексей, сибиряк природный.
— Природный-то, может быть, — потрепал он Витьку по плечу. — А где у вас, Филипп, коренных сибиряков больше — в Инге?
— У нас в Инге много народу из ссыльных. Отец Степана Пермякова на Уральском заводе в девятьсот пятом году Фогеля, управляющего, убил. А наш с Настей дед в Воронежской губернии когда-то помещика поджег.
— Значит, ссыльные на политической основе?
— Именно. Мы с Настей как раз такие и есть — чистые сибиряки.
Жена дяди Филиппа, Надежда, и старший их сын, Степан, встретили гостей на крыльце. В избе было все непраздничному. Завтра всем в колхозе дали выходной по случаю окончания сеноуборки и открытия новой фермы. Большое ее длинное здание, блестя свежим тесом, стояло на берегу Светлой.
Мать подошла к окну и стала глядеть, как на улице собирались на гулянье девушки и парни.
— Разве раньше у нас так гуляли! — вздохнула она. — До войны у нас улицу народом запирало. А нынче одна молодежь.
Перед окнами лежала покрытая низкой зеленой травой улица с широкой наезженной дорогой посредине. По улице парами и группами проходили нарядные девушки и женщины, большинство в городских, по моде сшитых платьях. Словно чтобы дать время девушкам подождать их, немного погодя начали подходить молодые ребята. Среди них выделялись одетые в хорошие костюмы парни постарше, но таких было немного.
Мать, высунувшись в окно, смотрела на появлявшихся знакомых и, оборачиваясь в избу, говорила о них дяде Алексею:
— Вон Авдотья прошла, солдатка, муж у нее не вернулся. Мы с ней в один год замуж выходили, вместе в колхоз вступали. А высокий, в гимнастерке, — это Лыков Ванюшка, сродный мне брат. Смотри, здоровый нынче, а с войны вернулся раненый да больной. Как вспомнишь: тот убитый, тот без вести пропал… Ведь это же сибиряки наши, они в самых горячих местах стояли! А воя тезка моя, Настасья… Здравствуй, Настя!
— Это кто же с тобой? — громко спросила другая Настасья, скуластая, румяная, совсем не похожая на мать.
— Это деверь, мужа моего брат, Алексей. В гости приехал. А вот и сватья, жена его, Лизавета. Что это мало, Настя, нынче народу на улице?
Витька, наигравшись с Митюшкой, сидел у окна рядом с матерью. Ему все было хорошо, все нравилось.
Тетя Лиза сказала:
— Тебе, Настя, только кажется, что народу на улице мало. Меньше стало твоих подружек и ребят, с кем ты играла в детстве, работала и веселилась в юности, а ведь так-то народу немало.
И мать откликнулась:
— Верно, Лиза, верно. Молодежь наросла.
На улице действительно появлялось все больше молоденьких девушек и парней, и, конечно, матери все они должны были казаться девчонками и мальчишками: они выросли на ее глазах с пеленок. Теперь они составляли тот отдыхающий и веселящийся народ, центром которого бывала до войны сама мать Витьки. Война выхватила товарищей отца и мамкиных братьев, самый цвет деревни, оставив вдовами их жен. И сама мамка осунулась, побледнела, следы постоянной заботы о семье лежат на ее лице. Вот и горько ей не видеть товарищей своей юности. Это как если бы убили Антона, а Витька остался…
На душе у Витьки опять стало худо: как мог он в последнюю встречу с Антоном хоть на секунду подумать о друге плохо? Пусть Антон и не помнит глупых его слов, Витька никак не может простить их себе. И бьют они самого Витьку, потому что слова эти выразили пусть мимолетную, но все же собственную его мысль.
Между тем около окна Филипповой избы образовался круг, и молодой парень, заглянув в окно, попросил у Филиппа его гармонь.
— Вот и хорошо, а то девки томились, томились с самого обеда, — сказала тетка Надежда.
— Эх, не будь бы этого, — Филипп пошевелил первым и пятым пальцами, оставшимися после ранения на искалеченной его левой руке, — поиграл бы и сам!