Он передал гармонь в окно, и парень, проиграв какое-то разливистое вступление, сразу развернул плясовую. Витька уселся против открытого окна рядом с дядей Алексеем и смотрел, как девчата одна за другой вступали в круг, делали выходку и плыли, как бы не замечая, что ноги их то становятся вместе каблучками, то летят вперед, пересекая дорогу одна другой. Парни стояли отдельно и делали вид, что совсем не интересуются девичьей пляской.
Витька не раз видел все это у себя в Кедровке, и его удивило, с каким интересом наблюдали за пляской дядя и тетка. Неужели в Москве совсем не пляшут? Он тихонько спросил об этом дядю Алексея, и тот ответил, что и в Москве пляшут.
Теплый и влажный вечер стоял на дворе. Комары вились над танцующими и влетали в открытое окно избы.
— У нас до Петрова дня комаров не бьют, — сказал Митя, глядя на Витьку круглыми, как у тетки Надежды, глазами. — Ты одного убьешь, а их целое сито прибавится. А бьют после Петрова дня: тогда одного убьешь — сито комаров убавится.
— Это все неправда, — снисходительно, как старший, возразил Витька, хотя и сам этому верил. Но надо было показать себя: — Это сказки.
— А мамка говорит, что это верно…
— Это, конечно, сказки, — сказала тетя Лиза, — но в них много справедливого: до середины лета комар все прибавляется, и, сколько ни бей, его словно ситом подсыпает. А убавляется он тоже ситами, но, конечно, не потому, что кто-нибудь одного убьет. Просто комару приходит время пропадать.
Тетка Надежда одобрительно посмотрела на тетю Лизу.
— А тогда будет мошка! — пообещал Витька. — А после нее еще дымовая мошка: мы зовем ее «мокрец».
Пришел настоящий гармонист, Федя Лапкин; он всегда играл в клубе, и, завидев его, круг раздался и пропустил Федю на удобное место, под самым окном.
— Казан с куревом выносите, — сказала тетка Надежда, — нынче комара богато.
Но, хотя и вынесли курево и белый дым потянулся по улице, комары гудели все сильнее, и танцующие девчата отмахивались руками. Сзади гармониста поместился парнишка в старой пыжиковой ушанке. Защитив таким образом собственные уши, он заботливо и непрерывно обтирал платочком шею гармониста, старательно проводя за его ушами, как Витьке было известно, самым уязвимым местам. Гармонист непрерывно переходил от плясовой «Подгорной» к сибирской полечке и кадрили, и непрерывно против окна кружились и распадались пары. Давно вызывали какого-то Гришу, и наконец Витька увидел, что в круг вышел небольшой, крепко сбитый парень с черными, красиво очерченными бровями, обошел, как на прогулочке, круг и вызвал себе товарища, такого же молодого, в белой рубашке.
Тот как раз курил. Не бросая папиросы, только отведя руку с огоньком в сторону, он легко двинулся вперед и, к полному восхищению Витьки, тети Лизы и дяди Алексея, грациозно прошел по кругу, наклонился, уронив на лоб соломенный чуб, поднял одну ногу, посмотрел на нее, показал ее окружающим сбоку и с носка, потом так же осмотрел другую и, пожав плечами, поклонился.
— Извиняется, что в тапочках! — сказала тетка Надежда. — Обутки не праздничные.
Вызвавший его Гриша чуть-чуть шевельнул бархатными бровями, склонив голову и будто раздумывая о чем-то, пошел вразвалочку по кругу… и вдруг подскочил, хлопнул руками по коленям и бешено полетел, то выпрямляясь, как свечечка, то почти падая, легко касаясь руками земли и с новой силой взлетая вновь. Витька весь подался вперед, ему казалось, что это он сам так летит в танце, это его сильное и послушное тело о чем-то рассказывает людям, передавая всю удаль Витькиного сердца…
Когда Гриша остановился, снова вышел извинившийся за тапочки танцор. На этот раз он пронес свое легкое тело, не качнув плечом, держа прямо голову, но ноги его в это время производили быстрое круговое движение так, что казалось, они кружатся, как волчок. Смех и поощрительные возгласы стоявших вокруг показали, что эта фигура не из легких.
И снова и снова плясал он и его товарищ, а дядя Алексей смотрел и смотрел, и когда Витька заглянул в его лицо то заметил, что он смотрит не только на танцующих. Витька посмотрел туда, куда был направлен взгляд дяди Алексея, и увидел звезду на посиневшем небе. Она стояла высоко над избами с темными стеклами, над изгородью, за которой был виден зеленый луг, уходивший к реке, и зубчатый край леса за рекой. Уже наступил вечер, и Витька заметил, что трава на улице стала темно, зеленой, и одежды женщин, гуляющих по улице, словно приобрели новые, густые оттенки; красный и синий цвета стали неярки и особенно хороши.