Пока Витька раздумывал, разговор взрослых переменился.
— …Мы все хотим, — говорил дядя Алексей, — добиться от человека сознательного отношения к обществу, но к самому человеку мы еще не всегда внимательно относимся. Поломается машина — мы ищем виновного, а вот о неисправности в жизни человека — поломается, — мы скажем; сам виноват! А как, что случилось, что довело человека, в этом не разбираемся.
— Почему ты так думаешь? — ответил отец. — Разбираемся и чиним…
— Постой-ка, брат, — сказал дядя Алексей, вглядываясь в сторону кровати и как бы желая убедиться в том, спит ли Виктор, — я весь день сегодня вот о чем думаю. Сынишка Николая Ломова, говорят, руку вашему Поликарпу прокусил. За что — не будем доискиваться. И вот он (Витька понял, что дядя указал на него), несмотря на то, что мать ему не раз запрещала водиться с этим пареньком, первым делом побежал к нему. В чем же тут дело? Парень виноват, а товарищ спешит к нему. Зачем? Может быть, разобраться, в чем дело. Может быть, сомневается в вине товарища. Кто знает? Но таково душевное движение мальчика: быть с товарищем и в беде. Даже если он ошибся и товарищ действительно виноват, это душевное движение не лишне ни ему самому, ни товарищу. А у нас бывает: провинился человек, и мы от него отшатываемся, ждем, пока разберутся. Как будто есть какая-то норма отношения к человеку, одинаковая на все случаи. А это и есть равнодушие.
Дядя Алексей встал и прошелся по избе. Потом снова сел и сказал как-то чудно:
— Норму выработки для трактора можно вывесить на стенку и ею руководствоваться, а норму отношения к человеку нельзя подчинять расписанию.
— Это ты не меня ли обвиняешь, Алексей? — спросил отец.
— Не совсем. Я же слышал, как ты разрешил Виктору сбегать к товарищу. Значит, ты его движение одобрил, но как ты сам на Ломова смотришь, я еще не знаю.
— Что он не вор, я в этом уверен, — ответил отец, — я это тебе и сейчас скажу. Но как председатель ревизионной комиссии я же должен был передать это дело в район.
— И выходит, что акт вы составили правильно. А вот что же сделано вами для защиты Ломова как человека? В район вы этот акт передали, а достаточно ли там знают Ломова? Следовало бы подумать об этом вашей партийной организации. Как, Сергей Иванович?
— У нас люди говорят, что не Ломов поживился на этом деле, — сказал дядя Филипп. — Ты и сам, Гриша, так считаешь. Вот же не арестовали его, значит, в районе про него, может быть, знают больше, чем мы думаем.
— Чтобы судить о человеке, надо знать его не только по работе, но и семейную его жизнь, — сказал дядя Алексей. — С этой стороны Ломов вам, конечно, лучше известен. Я вот знаю Ломова по фронту, и мне трудно поверить, что он мог превратиться в растратчика. Что он ошибся, доверившись худому человеку, это еще допустимо… А не может быть, что в районе кто-нибудь и воспользовался его доверием?
— Чего уж тут — в районе! — Дядя Филипп махнул рукой. — Тут, гляди, нет ли чего со стороны продавца! Уж больно ловок, шельма! — Эти слова дяди Филипп произнес как бы с удивлением. — Недаром он прежде приказчиком у Сытова служил. По тогдашнему времени не стал бы такой богатей у себя в лавке простака держать.
— Конечно, люди многое видят, — сказал отец, — да ведь уличить-то человека никак нельзя. Сам Ломов говорит: продавца не виню ни в чем. За товары, за ценности материальные в сельпо отвечают продавец Поликарп и экспедитор Ломов. Но Поликарп при проверке представил все оправдательные документы, по бумагам у него все в порядке. А у Ломова документы в беспорядке, многих он даже и найти не мог. Говорит, что недостающие накладные он передавал Кротикову при директоре маслозавода. Спрашиваем директора Малинина — ты, Алеша, его у меня видел, — отвечает: «Такого случая не припомню». Как ни смотри, по документам все против Ломова сходится. Но, — голос отца необычно поднялся, и Витька понял, что он волнуется, — дело это у меня из головы не выходит, болею я за Николая.
И стукнул кулаком по столу, как будто добавил: «Болею, а что сделаешь?»
— Верю, что болеешь, — поддержал дядя Филипп. — Вот ты, Алексей Васильич, говоришь: бороться за каждого человека. В молодости нашей такое ли бывало! Спроси вот Гришу…