Тетка Надежда прошла через избу — доить корову. Витька встал и подошел к столу.
— Да, да, видно, уже утро! — обернулся к нему Сергей Иванович, сейчас похожий лицом на украинского поэта Шевченко в молодости; портрет этот Витька видел в книге «Кобзарь». — Ребята встают. Вот как взрослые погуляли! Рано мы тебя разбудили.
— Нет, дядя Сергей, я уже давно проснулся, — бодро ответил Витька.
— Ну, «давно»!.. Спал крепчайшим образом.
— Нет, не спал, Я слышал, как вы назвали «патриотизм».
— А понял, что это за штука? — усмехнулся Сергей Иванович.
Витька отрицательно покачал головой:
— Не понял. Скажите, Сергей Иванович…
— А ну, иди сюда. Погляди в окно.
За окном лежала пустая сейчас улица, готовая вот-вот ожить: со дворов доносилось мычание, где-то бисерно звенело молоко по ведру — женщина собиралась выгонять корову. Слышалось — посвистывает какая-то пичуга. И розоватое небо над улицей, безмерно просторное, набирает цвет, густеет.
— Нравится тебе все это?
Витьке не надо было растолковывать, он радостно закивал головой, что означало: нравится.
— Любовь к своей стране начинается для человека с того уголка земли, где топали его детские босые ноги. Понятно тебе? — спросил Сергей Иванович, и Витька снова кивнул. — А потом, когда ты пойдешь в жизнь, ух как расширяется твое чувство родины! Но этот уголок земли навсегда остается в сердце. Это и есть патриотизм.
Из горницы, розовая после сна, вышла мать, посмотрела на Витьку, на сидящих за столом и засмеялась:
— День да ночь — и сутки прочь!
— А вот он — чем не будущий тракторист? — Сергей Иванович погладил Витьку по гладко остриженной голове всматриваясь в его глаза и, видно, находя в них что-то нужное и дорогое ему: — У-y, лобастенький паренек… Хочешь на тракторе работать?
— А чего трактор? — ответил Витька. — Трактор — машина обыкновенная. Еще комбайн — это да!
— Вот так сказал! — воскликнула мать, всплеснув руками. — Мы таких-то обыкновенных никогда ране в глаза не видели. А он — «обыкновенная машина»!..
— Да, вот ведь какое дело! — усмехнулся Сергей Иванович. — Погляди-ка, Григорий, какова ступенечка перед нами: с чем ты в колхоз шел и с чем твой сын в жизнь пойдет…
— Да, ступенька немалая! — согласился отец.
За окном стояло уже светлое утро, розовые облачка поднимались высоко в чистое небо: солнце восходило.
ОТЕЦ
Из Инги вернулись к вечеру. Как только все вошли на свой двор, прибежала тетка Матрена жаловаться: Федя вместе с его двоюродным братом Егоркой ловили кур в петельку и чуть не задушили «насовсем» ее петуха.
— Федька ему голос повредил, — причитала Матрена, — он и не поет вовсе, а хрипит! И ничего не ест.
И, хотя Федя был действительно виноват, Витька с ненавистью слушал ее визгливый голос: всегда от нее слышишь только плохое! Столько интересного было в Инге, и вдруг дома их встречают такой шум и крик!..
— Федька, поди сюда, — сказал отец, — и расскажи, в чем было дело.
Федя спокойно подошел и остановился перед отцом.
— Ремень возьми, Григорий Васильевич, а не спрашивай! — закричала Матрена, но отец остановил ее.
— Мы, папа… то есть я, папа, — поправился Федя с выражением полного доверия к отцу, — я сделал из веревки петельку и приладил ее на огороде, там, где в загородке лазейка…
— Я лазейки все заделал, — сказал Витька.
— Да, «заделал»! Ихний поросенок, — Федя указал на тетку Матрену, — опять все развалил. Он ведь как? Он по капусте, как плугом, пашет, все изрыл… и горошек тоже…
— Неужели капусту? — испугалась мать и побежала на огород.
— Вот я и думал его поймать — у него же шея толстая, он же не задушится, — сказал Федя, ласковым своим, доверчивым тоном опровергая хотя бы самый крошечный умысел против тетки Мотькиного петуха. — Да, папа? Он же не задушится?
— Но зачем тебе было ловить поросенка? Загородил бы лазейку, и дело с концом. — Отец отвернулся, взял с подоконника спички и стал закуривать, но Витька понял: он это сделал, чтобы скрыть улыбку.
— А я хотел поросенка к нам в сарай загнать, пусть бы он посидел: не стал бы бегать по чужим огородам…
Витька ясно видел всю бесполезность Федькиной затеи. По своему богатому опыту он знал, что поросенка такими мерами озорничать не отучишь.
— Вздул бы его — тогда, может, он не полез бы в другой раз, — посоветовал он Феде.