— Глубоко же закапывали столбы, — сказал он, — с мой рост будет.
— Закапывали-то мельче, да ведь сколько тут земли потом наслоилось! Сколько тут батрацкими руками навоза переброшено! Беги, сынок, к дяде Якову, принеси жердину и веревку.
Витька мигом перемахнул через забор соседнего двора, из кучи, сложенной под навесом, взял длинную жердь, сбегал в избу и вернулся, неся веревочные вожжи.
— Будем тянуть? Да, лапа?
Отец кивнул головой, вогнал топор в верхнюю треть столба, вторым топором вбил первый поглубже, затем подвел толстый конец жерди под обух забитого в столб топора. Дядя Алексей и Витька смотрели с большим интересом. Мгновенно сообразив. Витька схватил валявшуюся на лужайке чурку и подсунул ее, как опору, под жердь рядом со столбом. Дядя перебежал на другой конец жерди и вместе с отцом стал нажимать его вниз. Столб всхлипнул, тронулся с места и — темный, напитанный влагой — медленно-медленно стал выходить из земли, подниматься выше и выше… От него шел горький запах сырого смолистого дерева.
Отец с дядей дожали конец жерди до самой земли — и столб остановился. Ослабили жердь — и столб опять сполз вниз. Надо было все начинать сначала. Витька подумал, что столб-то им, пожалуй, не вытащить.
Но отец свернул вожжи кольцом в несколько раз и накинул их вокруг столба под самым обухом топора. В это кольцо они с дядей просунули жердь и, уперев толстым концом в землю метрах в двух от столба, стали поднимать ее тонкий конец: столб снова полез вверх. Перехватывая руками ближе к середине жерди, они вытянули столб из ямы, и он, повернувшись, лег на зеленую траву.
Отец отер пот со лба, нагнулся и стал развязывать вожжи.
Дядя Алексей посмотрел па бревно, грузно лежащее на земле, и на тонкую, невысокую фигуру отца.
— Смышлен ты, Григорий! Силы совсем немного приложили, а добыли такое бревно! Тебе бы такелажником быть.
— А что это — такелажник? — спросил Витька.
— Такелажники, брат Виктор, работают по поднятию и установке тяжестей на стройках, где требуются смекалка и сноровка, — ответил дядя.
— Работа в батраках всему научит, — закуривая, сказал отец. — Когда мы еще в Инге жили, был там у нас сосед, дядя Петруха Стрижов. Ездили тогда в тайгу за лесом, за веснодельными березовыми дровами. Валили и сухостойные кедры: стоит великан, гладкий, без коры, кора вся обвалилась. Вот как-то везет он из тайги такой кедр, навалил на передок саней, и как раз этот кедр шириной по круп лошади. Я и спросил: «Дядя Петруха, как же ты мог один такое дерево и так ловко на сани положить?» — «А я ведь не один тут был, — отвечает, — мы вдвоем работали!» — «С кем же вдвоем?» — «А со Смекалкой-то! Вот с кем вдвоем». Глядя на него, и я учился — работать вдвоем со смекалкой.
Стремясь помочь взрослым, Витька забил в комель добытого бревна топор, чтобы отцу было удобно держать, а сам с дядей стал распиливать бревно на чурки. Комель в срезе был напитан водой, будто сосну только, что при-плавили по реке.
Потом отец колол чурки, и всюду, где под его топором раскалывался вдоль толстый сук, дерево было смолевое и крепкое.
— Вот и добыли смолье! — запрыгал Федя.
Выкорчевали еще два столба; последний был особенно толст и тяжел. Когда его стали резать, пилу зажимало, невозможно было протащить ее. Витька боялся, что отец скажет: «Плохо пилишь», — и, весь красный, старался не давить на пилу.
— Это крень; — сказал отец, — побьемся с бревешком. Дерево это росло криво, и на той стороне, куда кренилось, слои древесины уплотнялись, а на противоположной — расходились. Ни один уважающий себя столяр не возьмется из такой древесины делать путную вещь. Мне случалось тесать из дуговатого бревешка брус и доски пилил: их тут же и поведет. Крень эту ничем не выправишь, хоть под какой угодно груз клади. Бывает она у хвойных деревьев. Давай-ка, Витя, повернем это бревно с другого бока.
И с другого бока зажимало. Когда дерево все же распилили, Витька увидел, как и говорил отец, что на одной стороне слои мелконькие и расположены густо, а на другой — разошлись. Федя водил по слоям маленьким пальцем.
— Вот какая крень! — восхищался он.
Напиленные смолевые чурки раскололи, и Витька поставил их тут же, у изгороди, сушиться.