Чтоб вечно вам милым казалось оно…
и сказал с сердцем, стукнув рукой по столу: «До каких же это пор оно будет скудным к нам?»
Мать слушала отца без обычного веселого внимания. Что-то не нравилось ей в его взволнованном тоне. Насмешливо прищурив глаза, она сказала:
— Хоть что говорите, а справедливости в нашей жизни еще нет. Наташа, говорят, вас, мужиков, подколола на собрании. И верно, было так у нас, что, куда ни плюнешь, попадешь на служащего. Столько их было! И не стыдились ведь мужчины в конторах за столами сидеть да поля объезжать, когда ихние жены веялки крутили. Вот хоть Малинина или Серегина возьмите…
…Вот и мать говорит, что справедливости в жизни нет! Выходит, что несправедливости еще много повсюду: и в деле Антошиного отца, и в семье Серегина, и у Крота, и у Малинина, и в том, о чем говорила мать. Не так, не так уж все прекрасно на свете.
— Ты что задумался, Виктор? — спросил дядя Алексей с таким участием, что Витька неожиданно рассказал, как они, мальчишки, сегодня дразнили Крота и как Малинин поехал домой к продавцу за «Столичной».
— Да ведь он и всегда так. Все пьяницы к нему бегают, — сказала мать, — потому его и покрывают. Вот хоть Персиков — председатель сельсовета, — он больно уж чарочку любит, его зови не зови, как учует вино — прибежит, Как же ему Поликарпа не покрыть?
Витька обо всем этом слышал много раз, видел разные хитрости в отношениях взрослых между собой. Хотя бы тот же дядя Тимошин — как он хитрил! Все говорили: раньше, до революции, было гораздо тяжелее жить крестьянину, чем теперь, а при коммунизме все будут жить очень хорошо и легко. Но как исчезнут в отношениях людей несправедливость, хитрости и обман, которые есть сейчас, было неизвестно. Когда-нибудь, наверно, исчезнут, все ведь идет к лучшему! Кто-то со всем этим справится. Вот Сергей Иванович говорит, что людей надо убеждать Поди, убеди Крота, чтобы не врал на ни в чем не повинных парнишек. Убеди Серегина не бить тетку Прасковью! Кого-то, значит, надо убеждать, а кого-то наказывать.
А чье это дело — наказывать?
— Вот Настя ты не ходишь на собрания, — услышал Витька голос тети Лизы, — а ведь много дельного говорили сегодня о колхозных делах…
Что говорили на собрании о колхозных делах, Витька, поздно придя в клуб, не слышал, зато узнал все на следующий день.
Вечером, таким тихим и ясным, какой часто настает после грозы, отец вошел в избу и сказал:
— Сегодня целый день идет повторная ревизия в сельпо. Говорят, излишки обнаруживаются. Кто-то задумался о справедливости, хочет семь раз отмерить, один — отрезать. Все проверяют.
— Я знаю — кто! — заорал Витька в восторге.
— Откуда тебе знать? — возразил отец. — Вот я кое-что о твоих делах знаю.
И Витька, только собравшийся рассказать о девушке-следователе и о том, как Антон был у прокурора и как прокурор решил, что он хороший, добрый сын, вдруг осекся. Действительно, знать все это ему было неоткуда, если не считать подслушивания на подызбице у Ломовых. А как в этом признаться? Нет уж, лучше помолчать и спешно бежать к Антону.
— Значит, — сказал дядя Алексей, — возникли подозрения, что у вашего Поликарпа не все в порядке. Очень был бы рад за Антошкиного отца и за самого Антона.
Удивительно, что в тоне отца, откуда-то узнавшего о Витькиных проделках, было то насмешливо-доброе выражение, которое Витька так любил.
МАМКИНО СЕРДЦЕ
С испекла хлеб для колхоза и стала кроить сыновьям рубашки. Она двигалась особенно уверенно сегодня, ловко раскладывала на столе ситец; ножницы так и повертывались в ее руках.
— Вот тут припустить надо, — говорила она весело, — а то испортишь! Да ведь не рубашка меня наживала, а я рубашку! Авось справлюсь.
Скроила и сложила стопочкой.
Витька сказал, что у него штаны держатся всего на одной пуговице, и та едва жива.
— Возьми да пришей! — Мать протянула ему иголку с ниткой.
Витька снял брючонки, оторвал пуговицу, спросил:
— Пуговицу на старое место пришивать?
— На старое, сынок, — засмеялась мать.
Работа шла дружно. Из-под кровати мать вытащила узел с шерстью; она недавно остригла овец, и, как только развязала узел, шерсть — белая, черная, серая — так и заклубилась в ее руках. Мать с удовольствием уселась прямо на пол и стала разбирать: белую шерсть — к белой, черную — к черной.
— Вот как хорошо жить с овечками! — сказала она. — Спасибо скажешь государству — больше половины налога против прежнего нам скинули. Теперь завели овечек, и шерсть есть. Из этой мягонькой навяжу вам рукавички, а это — носки тебе и Феде. Из черной валенки скатаем отцу. Красивые будут валенки! А вот эту худенькую — на сдачу. Жесткая она, не славная…