Мать продолжала горячо и страстно бросать слова:
— Мне теперь есть кем заслониться!.. Я тебе, Лиза, не удивляюсь, твоя работа легкая — отчего ее не работать? Ты ноготки напильничком востришь, а у нас. колхозниц, ногти обломанные, нам уж моду не догнать. Вот вы, городские, нас учить и хотите…
— Настя! — сказала тетя Лиза с упреком.
Но матери, как видел Витька, обида серьезно запала в голову. Ей, колхознице, умеющей хорошо работать и в колхозе и в своем хозяйстве — как заботливо она мажет «вушки» поросятам, как оглаживает свою Светланушку, как хлопотливо бежит на огород! — вдруг вся ее работа представилась тяжелой. А «городская» работа тети Лизы — легкой; и от этой своей легкой жизни она еще советует, чтобы мать продолжала тяжело работать… Справедливо ли это будет?
Вошел отец. Глаза матери так и сверкнули.
— Гриша! — закричала она. — Я на ток не пойду работать, я деньгами государству заплачу, нам и твоего хлеба хватит!
— Постой, мать, ты что-то не дело затеяла, — разобравшись, в чем суть, спокойно сказал отец. — Если бы все мы государству деньгами платили, а не работали, что бы было!
— Я не про то! — закричала мать. — Я про то, чтобы теперь нам. женщинам, отдыхать…
— От чего отдыхать, мать? — усмехнувшись, спросил отец. — От колхозной или от вашей, женской, домашней работы?
«Ну вот, теперь, — подумал Витька, — отец начнет ее убеждать, как было с тимошинским поросенком. И мать смирится».
Отец подошел и обнял мать за плечи. Но она вывернулась и крикнула:
— Не трожь! Мы, колхозницы, некрасивые, чего нас обнимать! У нас волосы незавитые… Уж лучшей тебя обниму, когда ты выпьешь, да отведу, да спать уложу…
Но отец не отошел, а еще крепче обнял и прижал к себе голову матери:
— Мы с тобой, мать, жизнь свою прожили в деревне, нарожали детей для того, чтобы они жили лучше нас. Тяжелый был и есть еще женский труд в колхозе, но мы стараемся его облегчить. И у Лизы есть свое тяжелое в ее труде. Не завидуй на ее как будто легкий труд; и хлеб ведь у тебя, когда испечется, легкий, а как тяжело ты квашню промешиваешь!
— Но все, же ее труд легче нашего…
Она отстранила свое лицо, и взгляд ее, злой и острый, охватил близкое к ней лицо отца с темным загаром, со всем его худощавым, благородным строем, несмотря на глубокие уже морщины… Мать уперлась рукой в плечо отца и оттолкнула его.
— Может быть, и легче, мать, но нам с тобой не суметь его работать. Каждый в своем силен. Да что мне тебя убеждать, я ведь понимаю, отчего ты вскинулась! Держишься ты еще за старинку, путаешь свой и общественный интерес, — вот в чем дело-то! Поедем лучше со мной на поле, сама посмотришь нашу механизацию.
Мать остановилась посередине избы, не глядя на отца.
— На току поставили движок, транспортер сделали — просто, а облегчение огромное…
Отец еще убеждал словами, но Витька заметил, что убеждение матери шло каким-то другим чудесным путем. Она вдруг тихо повернулась к отцу и дяде Алексею с пылающими щеками и необычно застенчивым взглядом. Сказала грубовато:
— Эх, Гриша. — но взгляд ее выразил столько нежной заботы, что Витька чуть не бросился к ним обоим. — Нам уж с тобой, видно, не вылезти из этой работы. Паши, да коси, да вяжи, да сгребай…
— Земля крепких людей любит. Она с нами расплатится за заботу, — пообещал отец. — Погоди только еще немного: ведь уж за нас машина косит, пашет, вяжет, сгребает…
Мать улыбнулась.
— Ну уж ладно, отец, пусть по-твоему… А ты, Алеша, — уже шаловливо крикнула она, — скорее ставь свое электричество нам на помощь! А то Ильич когда еще говорил, а лампочек его в нашей избе нет и не было! Надо вам поскорее повертываться.
— Стараемся, Настя! — тоже весело ответил дядя Алексей.
Потом, когда все дружно сидели рядом, матери, как всегда, когда она погорячилась, захотелось объяснить всем, почему так вышло.
— Разве не обидно мне, что в самое трудное время я пять лет хлеб на колхоз пекла, а сейчас хлеба надо меньше, так Дуньке поручают! В прошлом году, когда мы первый раз еще на трудодень пять килограммов получили, я говорила в правлении: «Теперь у нас мука хорошая, белая, любая баба испечет. Увольте меня от квашни». — «Нет, — говорят, — ты природная пекарка». Хотела им сказать, что я на все природная: за что ни возьмусь, со всем справлюсь. А потом как подумала, какой хлеб я из этой муки испеку!.. «Ладно, — говорю, — мужики, только, чур, больше двух квашен печь не буду!» Андрейка у меня тогда только что родился. Но ведь как же любо из хорошей муки хлеб печь! Вынимаешь из печи — сама любуешься. А теперь — давай, Настя, на току веялку крути! Пусть ее Мотя покрутит!..