Старик закрыл глаза, поднял подбородок. Спустя несколько секунд ответил: «Женщины не было». «Точно?» — разочаровался я. «Я не видел женщины», — сказал он, с опаской посмотрев на меня. — Что дальше? — Дальше я тебя сразу заволок в машину, дал газу. Твой отец остался стоять и просто смотрел. В город я везти тебя побоялся. Поехали по шоссе. К утру ты был без сознания, в больницу сам тебя нес. Врачи вызвали милицию, я им все рассказал. Меня посадили на дня два. Потом просто без слов выпустили, машину так и не вернули. — А ты что? — А что я? Помолился да пошел своей дорогой, каждый день пытался все это забыть, думал, что сюда больше никогда не вернусь. — А чего вернулся?
Он замолчал и пошел расстилать мне простыни в углу напротив его матраса. Потом он еще раз помолился на ночь, забрал свечку и присел с библией в свой угол, перед тем как опустить взгляд на книгу, он сказал: «А тут мое место, Максим, больше я нигде не нужен».
Я еще долго стоял на улице, дышал чистым воздухом после дождя. Уже не помню, любил ли я папу до всего этого. Я пытался понять его в этот момент. На каждый ответ, который я получал, появлялось по два новых вопроса. В конце концов я подошел к своей простыни, лег в одежде и всю ночь рассказывал священнику о своей жизни, о том, что меня сюда привело. О том, что Леша хочет сделать предложение Кате, о матрасе, который я подобрал в новую квартиру, о том, как завтра я полностью сожгу свое поместье.
Ночь была тихой. Я не понял, когда пришел сон, но этот пол был самой удобной кроватью за последнее время. Разум был чист, ко мне пришла пустота, спокойная, без мыслей и воспоминаний. Утром священник приволок ведро воды с хлебом, он заставил меня креститься перед приемом пищи. Напоследок он еще раз начал меня отговаривать от возвращения: — Чует мое сердце, Максим, не хочу тебя отпускать. — Я уже не тот мальчик, не побегу от страха. — Этого-то я и боюсь.
Он дал мне бутылку с водой, предварительно ее перекрестив. В тишине казалось, что мы понимаем друг друга без слов. В его глазах начали блестеть слезы. — Ты прости меня за все. Вот за все прости. Я тогда испугался, мне же надо было дальше тебя оберегать. Спросить за тебя. Может приютить у себя… — Будет тебе, отец. Ты мне жизнь спас, — прервал я его, обнимая. Он упал на меня всей силой, я почувствовал его хрупкость.
Напоследок он крикнул: «Максим, езжай домой. К Леше с Катей. К своей жизни, не отпустит тебя этот поселок.» Я ответил ему грустным молчанием.
Старик посмотрел на меня в последний раз и сказал: «Можно настолько запутаться в прошлом, что уже будет невозможно выбраться к будущему».
Я отвернулся и пошел в поселок. Через час солнце опять начало греть мою спину, дорога оживилась и несла хозяина домой.
С вершины холма на меня смотрела усадьба. Она молча выжидала, наблюдала, осмелюсь ли я взойти к ней, посмею ли я назвать ее своей. Солнце светило прямо на нее, но она оставалась такой же холодной, каменной и серой, застывшей во времени. Всю землю заполнил запах трав, меня окружили багрово-синие поля. Я шел вперед, казалось, что за поворотом я увижу след крови, который оставил, пока бежал из поселка. Ту самую вечную кровавую тропу, мой указатель к дому, чтобы я никогда не потерялся. Я прошел арку, на ней клинописными буквами было выбито «Тищево». За углом собрались люди, я удивился от того, насколько их много, голов сто, не меньше. И все твои, сказала усадьба. В середине стояла девочка лет десяти, она держала в руках большой каравай. Я подошел к людям, они радовались и улыбались. Вперед вышел старик, махнул рукой сверху вниз и с улыбкой крикнул: «Три-четыре!» Люди радостно в унисон прокричали: «С возвращением, Максим Игоревич!» Они начали смеяться, кто-то бросал венки из цветов вверх, кто-то уже открывал шампанское. Знойный день начал плясать, произошло какое-то извержение счастья. Девочку с караваем подтолкнули ко мне, она все время оборачивалась на маму и стеснялось подойти. Уже около меня она виновато пискнула: «С вовр… С возвращением!». Я не улыбался, взглянул вверх на усадьбу. «Добро пожаловать», — прошептала она.
Не успел я откусить от каравая, как ко мне резко подбежал тот старик. Он зачем-то поклонился мне и промолвил, постоянно опуская голову: «Вы их извините, Максим Игоревич, давно такого счастья не прибывало». Он повернулся и начал отпугивать от меня людей, очищая мне путь к усадьбе и приговаривая: «Ну, полно, полно, хватит. Хозяин только с дороги. Мы шли дальше вверх, люди махали мне и здоровались со мной. За спиной к нам пристроилась какая-то семья. Девочка шла рядом с мамой, а за ними следовали отец с дедушкой. Казалось, они единственные не разделяют общего ликования. По дороге старик представился мне Федором, сказал, что он занимается хозяйственными делами, и чуть что мне надо – сразу звать его. По дороге он то и дело махал руками и приговаривал: «Вот тут Денисовы живут, они травы в город возят, а тут, – показывал он на другой дом – Хмельновы, они семена разводят».