Дверь тихо открывают между стуками. Лера врывается в гостиную и замирает. Все смотрят на нее в ожидании, она находит взглядом своего мужа, начинает орать от страха. От всей этой кровавой картины она теряет рассудок. Пытается промямлить имя дочери, но у нее не получается. Слева на нее с остервенением набрасывается Вадим, он начинает кромсать ее ножом. «С женами почему-то всегда легче всего», – я чувствую, как говорит Аня возле. Он режет жену с какой-то первобытной яростью, мы все смотрим, как умирает настоящее. Вадим останавливается с одышкой, он забыл дышать между ударами. Он смотрит на свою работу и молча вставляет себе нож в шею, падая на свою жену. Их кровь смешивается. Люди начинают ликовать, меня обнимают и целуют, кто-то гладит меня, я вижу, как праздник движется на улицу. Кто-то радостно кричит: «Получилось! Получилось!»
Я прорываюсь через сборище людей на второй этаж, каждый пытается дотронуться до меня, поблагодарить. Три поколения принесены в жертву, будущее, настоящее и прошлое целого рода уничтожено, чтобы мой род стал сильнее. На втором этаже я закрываю за собой дверь. Портрет Ани сочится кровью на алтаре, я не могу дышать, мне страшно. Но вот, ее белоснежная рука нежно обхватывает рамку. По моей груди расплывается блаженство. Вместе со второй рукой Аня медленно вытаскивает себя из картины. Я вижу ее тело, она голая. Ей нравится мой взгляд. Она улыбается. «Ну же, Максим. Последний рывок», – она протягивает ко мне руки. Наши ладони соприкасаются, я никогда не испытывал чего-то настолько родного в прикосновении. Я пытаюсь потянуть ее нежно, с трудом подавляя рывок своей страсти. Она полностью вылезает из картины, опирается руками о мои плечи и тихо, практически бесшумно, спрыгивает с алтаря. Я теряюсь в ее красных глазах, прикасаюсь к ее щеке, мои пальцы нежно размазывают кровь маленькой Леры по ее лицу. Время замирает, этого мгновения я ждал всю свою жизнь. Она дарит мне поцелуй. Поцелуй, наполненный силой, такой, какой хозяйка дарит хозяину. Мы растворяемся в объятьях друг друга.
На улице слышны крики людей, кто-то начал запускать салют. Мы лежим с Аней голые на алтаре, все в крови, в грязи, в радости. Я обнимаю Аню и думаю с улыбкой о своем поселке. Тищево ждут крайне плодородные времена.
Машина с семьей остановилась у арки поселка, дедушка сразу вышел размять ноги. Алексей Петрович начал покашливать от ударившего в нос запаха травы. К нему подбежал внук с телефоном в руках и недовольно пробурчал: «Деда, тут реально интернета не будет?»
«Женя, помоги маме с сумками», – остановил его отец. Через несколько минут семья продвигалась к усадьбе на вершине холма, вокруг с ними радостно здоровались люди. «У нас тут все дружные, живем как одна большая семья», – рассказывал Алексею староста поселка. — Максим Игоревич за всеми тут смотрит, никому ни в чем не отказывает. — Мама, смотри! — прервал рассказы старосты ребенок, ребенок бросил сумки и побежал к поместью. Полотно забора как зеркало отражало весь поселок, там по кругу располагались поля и дома, солнце с луной, вся картина дышала жизнью. Отец уже пошел ловить сына. «Вадь, успокойся, — жена взяла его за руку, — хоть 10 минут нас трогать не будет». Мальчик побежал вдоль забора, следуя течению рек на картине.
Староста открыл калитку, поместье молчаливо поприветствовало семью. На террасе сидела молодая девушка, она была в черных очках и белом платье. Девушка улыбнулась и подняла руку в знак приветствия, отец мальчика ответил взаимностью. Алексей тем временем искал старого друга. — Идите располагайтесь, —бросил он сыну и пошел в сторону старика у мольберта. Максим Игоревич стоял с палитрой и выводил что-то с краю своего портрета. — Ну, что? Начнем с лет и зим? — крикнул Леша за его спиной. Максим обернулся посмотреть на него, положил кисточки и с улыбкой обнял старого друга. Им принесли чая, и они долго сидели и заново знакомились друг с другом, пока снова не смогли заговорить с дружеской искренностью. — Спасибо тебе Максим за все, спасибо, что не забыл нас, — начал после молчания Леша. — Нам с Катей те деньги очень помогли в свое время, особенно как Паша родился. — Да будет с тебя, у меня дело пошло, а я и так тебе должен был, — отвечал Максим. — Да вижу я, как ты разрисовался, — радостно ответил ему Леша. — Вон, какую фифу у себя приютил. Он показал в сторону жены Максима, она сидела и что-то со смехом рассказывала сыну Алексея. — Никак лет 20 разницы. Максим улыбнулся. — Ну, хорошему художнику нужна самая прекрасная муза. Друзья залились хохотом. — А это ты себя что ли рисуешь? — он показал на картину Максима. — Ну талантище, ты ж таким от нас и уезжал лет 30 назад, только шрамы забыл. Леша ткнул в руки на картине, потом резко отвернулся и сказал: — Извини, давно не общались. — Да ничего, — улыбнулся Максим. — Некоторые шрамы все-таки можно залечить, если знаешь как. — Мне кажется только темный какой-то портрет, — продолжил Алексей. — Много ты понимаешь, Леш, — Максим развернулся к картине и после небольшой паузы сказал. — Иногда, чтобы картина обрела краски, в нее надо вложить душу, порой не одну. — Ой, как заговорил, ну поэтище, — залился Леша, делая глоток чая. — Спасибо тебе, что позвал нас, хоть внуку настоящую деревню успею показать. — Ладно тебе, я бы без тебя сюда бы не приехал. — Это да, кто ж мог предположить, что ты здесь жить останешься, — Леша опять показал на Аню. — Хотя с такими фифами тут бы любой остался, — он опять начал подтрунивать над другом. Максим в этот раз не улыбнулся.. — Ой, устал я за сегодня, уже спать клонит, — Леша начал подниматься, — говорят, у вас праздник какой-то через две недели, завтра все о нем расскажешь. Максим только ответил: «Спокойной ночи, Леш».