Что мне даст прялка, поставленная возле письменного стола? Разве что нитки воспоминаний напряду на ней, и пусть те нити воспоминаний вычтутся из минувшей жизни, и пусть те нити воспоминаний создадут иллюзию единства и непрерывности того, что было, с тем, что есть…
Поставил прялку в хате у родственников, чем немало их удивил. Они сказали: если в Терновке походить по старым людям, то в сараях, кладовках и на чердаках можно найти всякую старину, что валяется без пользы. Валяется без пользы, мертвая, присыпается пылью, точит ее шашель. Эхма, как изменилась жизнь!..
И ходили вокруг прялки так, будто видели покойника, который поднялся из могилы, хотя хоронили его навсегда…
На следующее утро я отправился в Винницу к товарищу, с которым когда-то вместе работали в редакции молодежной газеты. Поездка отняла несколько дней, потому что надумали с товарищем навестить его мать, в одиночестве доживала она свой век в селе Журавлином и никак не хотела перебираться в город к сыну. Про одинокую женщину в Журавлином еще когда-нибудь, возможно, напишу, запала в память своими рассказами про гайдаматчину, жившими в пересказах их рода от поколения к поколению, но не про нее и не про гайдаматчину тут речь…
Итак, вернулся в Терновку, а родичи и говорят не без странной виноватости:
— Пока странствовал, наведывалась к тебе тетка Тодоська.
— Жаль, не застала, — говорю. — Что-то просила передать?
— Жаль-то жаль, да стоит ли жалеть…
— Может, ей что-то нужно от меня?
— Да нет, а только взяла свою прялку.
— Прялку?!
— Забрала…
— Для чего?
— А так, взяла в обе руки — и понесла перед собой.
— Шутите?
— Какие шутки, прялки нет.
Я поспешил в комнату — от прялки и духа не осталось. Чувствуя себя то ли обманутым, то ли осмеянным, я ошеломленно смотрел на родичей, всем своим растерянным видом прося: растолкуйте, объясните.
— Тодоська что-нибудь сказала?
— Нет, только забрала и домой пошла… Ты ведь не заплатил ей! Если б заплатил, проданного уже не взяла бы.
— Сама бесплатно дала, от денег отказалась.
— Что, ты сельских женщин не знаешь? Сегодня у нее в носу зудит, а завтра она чихает… Найдем тебе в Терновке если не прялку, то качалку, если не цибарку, так деревянное ведро, только с пустыми руками в Киев не поедешь…
С теткой Тодоськой мы встретились в тот же день, когда я вернулся из Винницы. В мягкое, как теплая вода, предвечерье шел с удочкой к Гнилопяти порыбачить, а тетка по обочине дороги навстречу, несла из магазина хлеб в сетке-авоське. Еще издали посветила мне голубым от загара лицом, однако на вид оставалась грустно степенной, как бы даже угрюмой в глубоких криничках глаз. Остановилась, и голос ее медово-струнно зазвенел, будто в груди ее или в горле загудели пчелы.
— Вы уж не сердитесь, что вас дома не застала…
— Разве на это сердятся?
— И прялку забрала…
— Для чего же вы прялку забрали?
— Не подумайте, что я скупердяйка.
— И не подумаю. Ведь бесплатно отдали…
— Бесплатно отдала и бесплатно забрала, так ведь? А только если б мне знака не было, то и не забрала бы.
— А какой же вам знак был, тетя?
— Мать приснилась. Будто сидит на лавочке, как, бывало, живая сидела, в темный платок закутана по самые брови и говорит: «На чем же прясть буду на этом своем черном свете, если ты мою прялку отдала?» Сказала — и растаяла туманом. Как проснулась я перед утром, так и глаз не закрыла, все мне материн голос в ушах. Зашла в кладовку, а такая пустота там, где прялка стояла… Гляди, думаю, для чего ж я свою мать так обидела, для чего прялку отдала, на чем она прясть на своем черном свете будет, горюшко… Подаренного назад не забирают, но выходит, отдала не свое, материно, так вот должна была забрать, уж вы не сердитесь.
— Да мне ли сердиться на вас!
— Как поставила прялку в кладовке, на другую ночь снова знак мне, снова сон снится. Уже мать без темного платка, сидит за прялкой. Может, что-нибудь и сказала бы, да сон пропал, вот я ничего и не услышала от нее… Зашла в кладовку — стоит прялка, и на душе моей так, будто мать где-то тут — или в хате, или в сенях.
Тетка Тодоська понесла магазинный хлеб домой, а я с поникшей головой направился к Гнилопяти.
С берега закинул удочку в воду, но мысли не о рыбе сновали. Мысли были о тетке Тодоське и ее прялке, которая будто и не нитки ткала из конопляной пряжи, а нити жизни, и, оказывается, тем нитям нет конца и по нынешний день…