Приведя в порядок сапоги, он перевел дыхание, и, только тут вроде бы заметив собаку, поманил ее сладко: ня, ня, ня. Но та, пригибая голову к земле и снизу, исподлобья глядя на хозяина, попятилась от него. Усмехнувшись, Федор Филиппович одобрительно крутнул головой и вдруг придушенно, с преувеличенной строгостью крикнул:
— Уу-у, чтоб ты сдох, дар-рмоед! Гляди тут у меня!
Постояв на крыльце, послушав, как разноголосо — то редко, басом чмокая, то звонко частя, — булькает с крыши, ветвей, и нет ли посторонних звуков во дворе, он толкнул пальцами дверь. Подслеповато щурясь, собака понюхала вослед ему воздух. Затем, припав на передние лапы, сильно и сладко потянулась, зевнула и поволокла цепь в будку.
На кухне Федор Филиппович бережно повесил «москвичку» с выбелинами облысевших складок (плащ он оставил в сенцах), стряхнул к порогу влагу с ушанки. Постояв, осмотрев плиту, стол, ведро с остатками угля и горку дров под открытой духовкой, он принялся стаскивать сапоги. Когда они были сняты, он размотал портянки и с интересом их обследовал: поколупал ногтем почерневшие следы от ступней и зачем-то даже понюхал их. Запах ему не понравился, и он тихо покачал головой.
Наконец, после шумного умывания он сел за стол обедать да и поужинать заодно.
Внушительное это было зрелище — Федор Филиппович за трапезой. Огромный, с черно-красными щеками, низким лбом, длинными глазами, черные зрачки которых глядели с мрачноватым вниманием, он возвышался над мисками, хлебницей, тарелками, графином с водой этаким осевшим стогом.
Кушал Федор Филиппович неторопливо. Пережевывая пищу, часто задумчиво поднимал голову, как будто прислушивался к тому, как проходит она в отведенное для нее место и в порядке ли укладывается там.
Сегодня он опорожнил миску борща со стручком перца, который предварительно хорошенько раздразнил ложкой. Затем уплыла глиняная чашка вареников, желтых от масла, вслед за нею размял сладкую кашку и ее прикончил. Он взялся уже за крынку с молоком, когда из сеней вошла жена, женщина грузная, но с сухим белобрысым лицом и хрящеватым, как бы плашмя лежавшим носом. Вошла она с тазиком в руках.
— Холодец я сегодня варила, думала, к утру захолонет, а он уже и того, застыл весь… Так шо? — Она посмотрела на мужа, который, отдуваясь, тупо оглядывал стол. — Такой удачный получился, что и сама удивляюсь.
Федор Филиппович попробовал: холодец действительно вышел удачным, с завлекательным чесночным душком. И как-то незаметно для самого себя он оголил и этот тазик и удивленно посмотрел на жену — та прикрыла оба глаза в знак одобрения.
— Ты сегодня в городе был… К дочке не заглядал ненароком?
— Хотел, да где там! Запчасти доставал… Двадцать три человека на них сидят — тот наряд, этот печать, другой визу, пятый резолюцию — а мамонька ты ж моя! — зажмурившись, закачал восхищенно головой Федор Филиппович и вдруг грозно, вспышкой расширил глаза: — На склад пришел — получать нечего!
— Ну и как же ты? Достал?
— Та, — крутнул неопределенно головой Федор Филиппович, и Мария Григорьевна, догадавшись, что муж добыл то, что нужно ему, самодовольно улыбнулась. — А тут приехал, иду-бреду, глядь — а в хате Павла Костюхова гулянка. Это по какому такому случаю? Интересно!
— Нехай себе гуляют. Дураки: в такую грязюку и водку пить! Это ж как свиньи придут домой, — засмеялась она.
— Так-то оно так, только представь себе — Ленька Лапшин тоже там, ага. Водочку преспокойненько пьет.
— Ну и что?
— Как что?
— Он тебе сильно нужен, этот Лапшин?
— Не-ет, погоди. Ты не того, тут дело не простое. Знай я заранее, так Павло бы ему не только приглашение, а и… десятой дорогой его обогнул.
— Ну да, конечно… Так Павло тебя и послушал. Ты не очень-то распоряжайся, Федор, — начала вдруг сердиться Мария Григорьевна. — Чего ты вцепился в него? Нет, интересное дело! — воскликнула она возмущенно. — Кто на тебя с крыши прыгал? Мало не убил, а ты все «Леня, Лапшин, дорогой товарищ», а?
— Может, то и не он, — то хватая себя вытянутыми руками за коленки, то поднимая ладони над ними, задумчиво произнес Федор Филиппович.
Искоса, с каким-то жгучим неодобрением Мария Григорьевна наблюдала за этой грузной раскачкой.
— Да все знают, что это он, один только ты у меня не знаешь. А хоть спасибо тебе сказать или там благодарность с пальчика б каплю — да ни боже мой!