В первый раз, пожалуй, Федор Филиппович обратил внимание на то, что женщины пляшут с поднятыми, блаженно застывшими лицами, грудью, всей зыбью ее, наступая на мужиков. А те, наоборот, уронив головы, толкутся как бы без лиц, развесив корявые свои руки. С минуту, наверное, не дышавший, он шумно выдохнул, подвигал губами, вслед за ними и щеки зашевелились, поднимая и опуская мочки ушей, и опять принялся за свои наблюдения.
Хоп! Вот, наконец, и Ленька. Это почему же он засел в такое укромное место? Лицо его виделось иногда без всякого повода, в самый разгар хозяйственных дел: то мелькнет и исчезнет так быстро, что едва моргнуть вслед ему успеешь, а в другой раз встанет и маячит перед глазами и видишь его во всех подробностях: с кулачок мордочка, брови подняты удивленно, по-птичьи круглые глаза, длинна жилистая шея, кирпично-красная всегда, как и все его лицо. И только губы на нем твердо белеют, словно хрящеватый рубец.
Иной раз появляется на этом невзрачном лице какая-то печать, предающая огласке тайное состояние духа его: всем он как бы покоряется, уступает, последнее готов отдать, если потребуют у него; но и презирает всех за слабость, за бескорыстие свое каким-то сломленным, безысходным презрением.
На эту гадскую печать Федор Филиппович обратил внимание при первой же с ним встрече. И не потому, что из отдела кадров совхозной конторы позвонили, разъясняя, какого работника на отделение направляют; не потому, что тюрьмой от него сквозило; а потому, что раздвоилась душа Федора Филипповича, до той поры представлявшая собой монолит из добротного, природой выработанного материала.
Одна ее половина была возмущена наличием этой печати на лице совхозного новобранца, а другая вдруг облилась жалостью, каким-то даже умилением: да, милый, да, потрепало же тебя как, застыл, поди, на холодных ветрах. Пиджачок на тебе куцый, штанцы пузырятся на коленях, какие-то разбитые туфлишки на ногах… А где же твое имущество? Как! И даже чемоданчика, даже рюкзачка какого-нибудь нет? Ая-яй-я-яй!
Пока возмущение и жалость боролись, не зная, как друг друга одолеть, Федор Филиппович растерянно молчал. Какое-то время он сосредоточенно стучал на счетах, хмурился, поджимал губы. До того как назначили его управлять отделением, он около шести лет работал бухгалтером и со счетами в большой состоял дружбе. Это был солидный, старинного изготовления инструмент: с медными прутьями, крупными косточками, темно-вишневая рама его была обита по углам медными же пластинками.
Вот и теперь оказали они ему услугу: с тонким расчетом начал он беседу. Рассказывал Федор Филиппович о хозяйстве: что родят поля, сколько коров на ферме. Тут же и случай один припомнился. Как-то напал на телят лишай, прицепился проклятый — ничем от него не отобьешься. Так один дядько — той еще, довоенной закалки, присоветовал: выжигайте! Чем? А лампой паяльной! И представь себе — помогло! Хоть и больно теляткам, а куда ж деваться? Победили болячку!
Случай этот, как бы невзначай упомянутый, очень кстати пришелся: и беседа живее стала, и Леонида, кажется, заинтересовал. Лицо у него как-то серьезнее и лучше сделалось, глаза сощурились, он точно задумался над чем-то.
Федора Филипповича это радостно подбодрило. Ему вдруг захотелось, чтобы Пятка — так поселок в просторечье назывался (по номеру отделения — пятого) — понравилась приезжему. Никогда никому он такой чести не оказывал — большое начальство не в счет, там — служба, долг, обязанность, а зачуханному этому гражданину окажет!
Он шел по улице с какой-то легкомысленной свободой в движениях, неожиданной для его объема и веса. Показывая какую-нибудь достопримечательность, он так разворачивался всем корпусом, что взлетал на цыпочки. А показывал всей растопыренной пятерней, как будто движением этим рассаживал вскочившие достопримечательности по своим местам.
«Вот у нас магазин, — говорил он с чувством хозяйского удовлетворения. — А там, во-он за балкой, на косогоре — там у нас ферма. А это — поля, аж до самого неба идут, все наше, целое, понимаешь, государство». Тут он значительно и гордо поднял палец, но самому смешно стало от этой значительности, и он с лукаво-добродушной ухмылкой крутнул головой.